Социальную структуру нельзя отождествлять по умолчанию с обществом и рассматривать отдельно от государства. Как система сословий — закрытых в прошлом и открытых в будущем — она вернётся в качестве устройства государства трудовой демократии.

Социальная структура — это идол современной гуманитарной мысли. Она считается первичной сущностью, давая тем самым право на существование так называемому «обществу», которое на этом основании подчиняет себе государство. Собственно, то, что социологи мыслят как социальную структуру, в господствующем идеологическом дискурсе и называется обществом. Социальная структура понимается вульгарно-материалистично, натуралистично, механистично — как набор взаимодействующих социальных тел. Так же понимаются и классы, которые по умолчанию считаются однородными социуму и цивилизации вообще.

Мы покажем, что общество, как и классы, которые делают его основной реальностью социума, появилось исторически недавно и, возможно, все вместе они исчезнут в недалёком будущем, а также, что их природа «общества» и классов не определяется материалом, на который они опираются.

Мы покажем, что социальную структуру нельзя отождествлять по умолчанию с обществом и что как система сословий — закрытых в прошлом и открытых в будущем — она вернётся в качестве устройства государства.

Мы покажем, что опыт создания бесклассового социума, предпринятый нами в СССР, является самым важным историческим опытом человечества в современности.

 

1. Социальная структура: координаты проблематики

Главные исторические события ХХ века происходили в России. Стремительное ускорение исторического процесса, в течение нескольких лет приведшее к развитию буржуазной революции в коммунистическую и далее в мощную социалистическую контрреволюцию, не имеет аналогов в мировой истории. Результатами этого ускорения стали два цивилизационных достижения, которым нет равных в современном мире.

Во-первых, создание первого работающего социалистического социума континентального масштаба, открывшего реальность социалистического проекта для всей планеты. Идея социализма была и остаётся идеей следующего шага исторического развития европейской цивилизации после капитализма. Но благодаря нам эта идея получила действительность реализации, из утопии превратилась в проектную возможность. 

Во-вторых, наша мировая война против высшего проявления расизма — германского нацизма, проведённая нами и завершённая нашей победой, которая сломала хребет расизму на всей планете, и прежде всего в странах англосаксонской политической нации. Европа сдалась Гитлеру несопоставимо быстрее, добровольнее и бескровнее, нежели Наполеону. Гитлер Европе понравился — со всеми издержками диктатора-первопроходца. Наши англосаксонские союзники по Второй мировой вовсе не исходили из того, что проект следующего шага общественного устройства, предлагавшегося нацизмом — а именно: господство и рабство по признаку крови, — требует уничтожения германского политического режима. Это требование выдвинули и реализовали только мы.

Оба достижения русской цивилизации — развитие социалистического проекта и уничтожение проекта расистского (нацистского) как проекта будущего для европейского социума — оба эти достижения непосредственно были связаны с постановкой задачи инженерной трансформации социальной структуры.

 

Прогрессизм и социальная инженерия

Метод трансформации подвергся масштабной критике уже в ходе самого ХХ столетия.

Острие критики оказалось направлено на фактические попытки перенести в область социальной инженерии техники, приёмы, средства, подходы, представления из инженерной деятельности по отношению к природе. Люди в рамках такого метода рассматриваются как материал, подчинённый технике, как материал, оказывающий сопротивление, у которого, впрочем, нет шансов. Диапазон критики — от нравственной рефлексии до исторического практицизма: от того, что с «людьми так нельзя», до «таким методом цели недостижимы». Индульгенция такого переноса метода — в идеологии прогресса, требующей подчинить развитие социума моделям и темпу технического прогресса (впрочем, выдаются эти индульгенции весьма избирательно).

Прогрессизм жив и сегодня, хотя уже Кант потребовал рассматривать человека не как средство, а исключительно как цель. Русская постмарксистская философия-методология Московского методологического кружка (В. Лефевр, В. Дубровский, Г. Щедровицкий и др.) показала, в чём принципиальное отличие социальной инженерии от техники преобразования природы. Человеку всегда противостоит человек, а не материал. Мыследеятельности всегда противостоит другая мыследеятельность.

Но дело не в методе. Даже продвинувшись в методе социальной инженерии (что и произошло во второй половине ХХ века — силовые техники освободили ведущее место среди средств воздействия пропаганде), мы не выйдем за пределы столетия в плане понимания проблем следующего шага исторического развития европейского социума, если не восстановим онтологический статус социальной структуры как объекта инженерного отношения, если не восстановим оснований постановки самого вопроса о трансформации социальных структур, о социальной структуре как таковой.

Идея социальной структуры (обосновывающая и постановку социоинженерной задачи как таковую) состоит в фундаментальном полагании этой структуры как онтологической основы всех явлений социума, являющихся производными от неё. В их числе и человек, и государство, и право, и религия, и идеология, и культура. Марксизм жёстко отождествляет собственную сущность социальной структуры с экономической активностью как «основным занятием» социума. Социология, стремящаяся откреститься от марксизма, не так категорична в плане «материально-экономической» основы социума, но любой социологизм (а он основа всякой современной идеологии — и левокоммунистической, и праволиберальной) тем более догматизирует «общество» как основу «всего», чем более комплексную сущность приписывает самому этому обществу.

Исторически язык обоих проектов — и расистского, и социалистического — был языком инженерной трансформации общественной структуры. Общность и метода, и объекта служит основой для западного (прежде всего американского) пропагандистского отождествления конкретно исторических СССР и Третьего рейха. Правда, кроме умышленной логической ошибки в отождествлении абстрактного и конкретного западный пропагандист также умалчивает о том, что и американский проект чистого капитализма, полностью свободного от классического (сословного) государства, от, так сказать, «феодальных пережитков» власти аристократии и духовенства, в ХХ веке развивался строго за счёт того же метода и объекта — социальной инженерии и социальной структуры. Так что последовательная демагогия должна была бы отождествлять не две страны, а все три: СССР = Третий рейх = США. Правда, демагогия последовательной не бывает, она бывает только прагматически целенаправленной.

Бессмысленность же такого отождествления — хоть двух проектов, хоть трёх — состоит в сведении всего рассмотрения к форме. Форма и правда одна: современность европейской цивилизации. А вот содержание принципиально разное. При этом реальная борьба за социальную структуру в ХХ веке шла между социализмом и расизмом (нацизмом). Как проект развития цивилизации чистый капитализм никакой конкуренции с социализмом не выдержал. Это проект из прошлого. Просто страна — носитель этого проекта оказалась геополитически сильнее, богаче и последовательно агрессивнее после окончания войны. Чистый же капитализм США явно нуждался в модернизации и перед Второй мировой войной вовсе не был чужд расистского модернизационного тренда, тем более что обладал серьёзными расистскими заделами с самого начала своего основания. Однако цивилизационный разгром расизма, осуществлённый Советским Союзом, привёл не только к деколонизации Индии и Африки, но и переориентировал США на заимствование элементов социализма (всеобщее избирательное право, доступ масс к потреблению), а Западную Европу — на системную рецепцию социалистического проекта.

Чтобы реконструировать универсальное историческое содержание социалистического проекта как цивилизационного проекта-лидера, проекта-победителя, нужно не только освободить его содержание от особенностей реализации в «одной отдельно взятой стране». При этом как особенности «отдельно взятой страны» важны не только «загадочная русская душа», которая без всяких загадок выражена в православии, но ещё и господствующая светская религия коммунизма, свергающая православие по законам религиозных войн, а также реальное военное положение государства в течение всего (!) периода его существования.

Не только эти особенности должны быть абстрагированы. Нужно абстрагироваться также от методов социальной инженерии, продиктованных идеологией прогрессизма. Но самое важное — и самое первое — нужно проблематизировать догму о первичности социальной структуры, понять, как образуется это понятие (и представление), как оно приобретает свой онтологический статус.

 

Общество и государство

Прежде чем перейти к реконструкции и проблематизации понятия социальной структуры, мы должны зафиксировать некоторые очевидные обстоятельства.

Вообще-то мы знаем, что есть общество как таковое. В изначальном понимании — это стая. То есть способ существования человека-животного. Можно оснастить такого человека любыми средствами насилия или вообще технического превосходства — стая останется стаей. Главная её особенность — относительно малая численность, малая вместимость. Десятки членов. Максимум — сотни. Это всё. Современная стая выступает как клан. Современное общество — это стая стай, «сверхобщество» по терминологии Александра Зиновьева. Но и сверхстая, сверхобщество обладают ничтожной вместимостью по сравнению с социумом. Весь остальной социум для сверхстаи — кормовая база, и всё.

Вообще-то мы знаем, что история человечества в социальном плане — это история возникновения и развития государства. Первый проект государства, представленный Платоном, имел «вместимость» около шести тысяч человек. При этом и до Платона уже существовали исторические государства с населением гораздо больше этих шести тысяч. Но у Платона речь идёт о том, что с этого момента мы можем государства создавать, а не просто ждать, когда что-то сложится само собой. И эти платоновские шесть тысяч — не просто население, не просто кормовая база. Это граждане, все они суть государство. Этот скачок «вместимости» повторяется, когда уже Аристотель вкладывает в своего ученика Александра Македонского проект завоевания и огосударствления Ойкумены, проект империи.

Государство исторически развивается в сторону уменьшения значения элемента непосредственного принуждения. Совокупность людей, «добровольно» исполняющих законы, — это государство, но не общество. Общество — это те, кто стремится договориться, как эти законы обойти. Государство берёт на себя масштабные задачи создания систем здоровья и грамотности, вводя массы населения в цивилизацию, делая их гражданами. Обществу эти задачи не только безразличны, но и противны. Желание быть над государством, сделать государство средством, вообще обойтись без государства — как минимум преступно. Но это не страшно, ведь за пределами государства нет и понятия преступления. Стая его не знает. Там есть только успех и неудача. И место в иерархии силы.

Возможно, современные поборники общества, побеждающего государство, вовсе не стремятся к стае в чистом виде — просто потому, что это уже невозможно, хотя и желанно. То, что получается на деле, — это скорее тайное государство, государство для избранных, осуществляющее свою защиту и юрисдикцию только среди узкого круга посвящённых. Западная социология использует такой термин как «внутреннее государство», то есть реальная структура власти, права и управления в персональном выражении. Внутреннее государство имеет мало общего с описанным в любой конституции.

 

Социальная структура и имущественное неравенство

Левая идея как идея «отнять у богатых и отдать бедным» так же антигосударственна и преступна, как и идея богатых править, рассматривая бедных как кормовую базу. Левая идея предлагает сделать это в порядке перераспределения, своими силами, без предоставления богатым каких-либо прав. Тем самым и бедные — даже если им эта экспроприация удастся, даже если номинальное государство выступает как квазилегальное средство такого изъятия — никаких прав не приобретают. В лучшем случае бедные приобретают только временный экономический эффект, радикально ослабленный меньшей численностью богатых против бедных.

Социализм образца СССР прошёл мимо проблемы прав богатых и бедных. Ради этого вводилась имущественная уравниловка, предлагаемая как реальная справедливость. Но прокрустово ложе никогда не было средством решения содержательных проблем. Хозяйство и экономика всегда генерируют имущественное неравенство как один из механизмов своего функционирования. В том числе и при социализме. Как сделать имущественное неравенство приемлемым и справедливым? Где границы этой приемлемости и справедливости? На эти вопросы левая идея ответа дать не может. Как и правая, с точки зрения которой таких границ просто нет. СССР создал политическое сословие власти, не основанной на богатстве. Но СССР не создал сословия богатых, обязанных хозяйствовать, будучи изолированными от власти. Нечто подобное за нас сейчас делает Китай: хочешь богатства — корми, хочешь власти — защищай.

Сейчас мы пытаемся воссоздать класс богатых, но не путём их успеха в хозяйственной деятельности, а путём наделения их богатством, изъятым у государства. Вряд ли это успех этих личностей — даже по меркам капитализма. Но это, безусловно, преступно, это, безусловно, ведёт в стаю, в общество ёмкостью в несколько сот персон. Мы пытаемся создать класс богатых как основу политической системы по упрощённому образцу и подобию США. Но такие богатые, ставшие богатыми в результате подарка, а не реальной исторической борьбы за выживание, слишком слабы и трусливы, чтобы воевать с настоящими и потомственными хищниками. Страну они сдадут. Никакого внутреннего государства они не создадут. Они преклоняются перед теми, кого должны обыграть и ограбить, — если действовать по законам жанра. И самое главное — их всё равно ничтожно мало.

Вот данные из Credit Suisse Global Wealth Databook-2013. В нашей бедной, хотя и никак не нищей стране их, долларовых миллионеров, всего 84 тыс. на 139 млн жителей. То есть около 0,06% населения. Если помножить это ничтожное количество богатых на очень низкое их социальное качество, то никакой правящей элиты не выходит, никакой управляемой демократии западного (американского) образца не просматривается. Манипулировать электоратом попросту некому. Так что средний класс (то есть собственно объект массовых демократических манипуляций) попросту никому не нужен. Это не говоря о том, что на него просто нет денег (их не хватает и на богатых), хотя это уже не важно. Для сравнения: во Франции есть 2,2 млн долларовых миллионеров на 63 млн населения, то есть около 3,4%, а в США — их более 13 млн на 327 млн населения, то есть около 4% жителей. Плюс качества потомственных крысиных королей. Наша численная доля в глобальном сверхобществе таким образом ничтожна — такова же будет и доля в доходах, минус ещё и дисконт социального качества «элиты».

Таким образом, мы явно дезориентированы относительно работы с социальной структурой, раз не видим целого комплекса очевидных в общем-то обстоятельств. Восстановить ориентацию можно, только обратившись к основаниям.

 

2. У входа в XXI век: опыт и вызовы социальной инженерии

Вопрос о социальной структуре стал главным вопросом истории ХХ века, и решался он в России.

При современном общераспространённом натурализме (вульгарном материализме) вопрос о социальной структуре (социальном устройстве) кажется чем-то само собой разумеющимся. На первый план выдвигается сбор эмпирических данных, в том числе в виде опросов, но не только. Социологи рассуждают об объекте «общество» (или «социум», отождествляя их) как о чём-то, существование чего не представляет собой проблемы, как о чём-то, что существовало всегда. Это не так.

Общество в его сегодняшнем понимании существует относительно недавно, и его появление прямо связано с вторжением в мир научного мышления. Именно научное мышление полагает общество как самостоятельно, вне какого-либо мира существующий объект и одновременно конституирует как самодостаточный субъект. С тех пор судьба одних людей состоит в том, чтобы быть заключёнными в тюрьме «объективных» общественных законов, а других — становиться всё более могущественным субъектом власти, по сравнению с которой власть в классическом социуме совершенно не впечатляет.

 

Государство как среда обитания социума

Если под обществом понимать вообще всякую коллективную, групповую жизнь людей, коллективный способ существования человека, то такое общество не предполагает выделения простейшего способа существования собственно человека-индивида. Здесь индивид растворён в группе, коллективе, его роль, место, функция, назначение полностью определяются этой группой, коллективом. Проще говоря, такие люди — существа стадные или стайные, их поведение не принадлежит им самим. Никакой социальной структуры никто из них видеть не может, её можно увидеть лишь из позиции внешнего наблюдения, и представляться она будет как материальный порядок вещей, имеющий силу природного закона. Ему подчинено не осознанное поведение, а инстинкты, реакции и т.п. другие следствия.

Социальная структура, устройство социума как нечто осознаваемое и имеющее назначение, как указание для руководства собственным поведением появляется только вместе с государством. Государство впервые выводит на сцену первый незоологический  проект человека — индивидуальность, индивида, освобождая его от включённости и растворённости в животном, зоологическом обществе. Это происходит благодаря тому, что зависимость человеческого тела (материальной отделённости) от коллектива и группы оформляется как власть, как осознаваемая зависимость, переходит от выражения через насилие к выражению через слово. Таким образом, власть появляется на сцене как социальная функция мышления.

Это мышление имеет изначально метафизический, то есть в социальной реализации — религиозный характер. Государство как социальная реализация метафизики имеет практически неограниченную социальную ёмкость, порывающую с материальным порядком малых групп и коллективов. В этом главное назначение социальной структуры. Государство — это человеческий мир. Классическое государство и есть не что иное как устроение социума, социальная структура, общеизвестная и общепонятная для всех индивидуумов, которые, в свою очередь, есть элементарная опора государства, основа его структуры — граждане. Эту социальную структуру не нужно разыскивать, выявлять с помощью «исследования», поскольку она сама есть провозглашаемая и навязываемая всем норма.

Имперская практика, составляющая основной объём истории европейской цивилизации, показывает потенциальную способность классического государства расширяться до пределов Ойкумены, всего человечества, тотально. Условием такого расширения является универсальная всеобщая религия, порывающая с материальными языческими культами. Византия стала шагом развития по отношению к Первому Риму именно за счёт христианской веры и представляла собой вершину исторического развития классического государства.

 

Научное сектантство Нового времени

Однако Новое время проблематизирует классическое государство, которое разрушается революциями и подвергается модернизации. Экономическая деятельность стремится отделиться от классического государства и в конечном счёте сделать его своим инструментом. Возникает новое, «псевдоприродное», естественное в смысле категорий деятельности общество за пределами государства, поглощающее индивида, человека — в том числе с помощью объявления его прав «естественными», то есть как бы природными.

Здесь буржуазная идеология смешивает понятия и называет естественное в деятельности природным, а об искусственном в деятельности молчит как о божественном, давая рождение светским религиям человекобожия. В действительности же «естественное» и «искусственное» существуют только в деятельности (и они относительны), а поэтому нетождественны природному и божественному (которые абсолютны в своём противопоставлении).

Так рождается вульгарный материализм (натурализм), скрывающий новое историческое положение вещей. Эта маскировка доходит до смешного: буржуазное общество в попытке выглядеть природным, натуральным начинает приписывать свои сугубо деятельностные привычки реальным зоологическим сообществам: так, например, Дарвин видит в зоологических обществах чисто английскую борьбу за выживание, являющуюся прямой проекцией свободной капиталистической конкуренции, что объявляется аж основным механизмом эволюции видов (О. Шпенглер, «Закат Европы»).

Именно потому, что деятельностно естественное общество, занятое свободной от государства экономической деятельностью, всё-таки не является природным зоологическим обществом животных, оно имеет социальную структуру, то есть не просто материально включает в себя индивида, ставя его в определённую материальную зависимость, но предъявляет себя индивиду как определённое пространство свободы и осознанного выбора вариантов поведения, как нечто частично знаемое, нуждающееся в исследовании.

Но это уже не рефлексия зависимости как власти, это скорее управление. Управляемые соглашаются как формально равные делать то, что «предлагают» им управляющие. Социальная структура нового общества создаётся не государством как публичным знанием всех обо всём, а новым знанием научного типа, то есть сектантскими религиозными представлениями. Тот факт, что научные школы по сути есть религиозные светские секты, в современной методологии науки хорошо отрефлекcирован. Содержание теоретической веры, определяющей научную школу, получило название «парадигмы» (Т. Кун, «Структура научных революций»). Научное мышление объявляет себя независимым от метафизики и абсолютизирует частное, не универсальное знание, вера в объекты которого заменит собой начала всеобщей и универсальной религии.

Научный тип мышления даёт основание для провозглашения существования вместо целостного мира хаоса не связанных друг с другом «объектов». Настаивая каждый раз на представлении об очередном объекте как последней истине, научное мышление в самом скором времени ниспровергает эту «истину» и выдвигает новую. На смену онтологии как знанию мира, знанию метафизики приходит их суррогат — так называемая «картина мира», произвольная взаимоувязка знаний, отнесённых к несвязанным объектам (М. Хайдеггер). «Картина мира» (её многочисленные варианты) становится содержанием многочисленных вариантов мировоззрения как альтернативы онтологии, универсальной религии. Произвол «распределения» научного знания по картине мира становится обоснованием «свободы» Нового времени.

Социальная революция начинается с революции в мышлении, со свержения классической метафизики и религии как формы её социального освоения. Научное мышление не только даёт основу для частной, сектантской точки зрения, не обязанной учитывать какие-либо универсальные метафизические полагания. Будучи технически реализованным в средствах производства, оно даёт возможность атомизировать не только знания и представления, но и возможность эмансипации экономической деятельности от государства, социального мира.

Таким образом, промышленное производство получает возможность использовать, эксплуатировать социальный мир, его целое не будучи частью его структуры.

Собственно, новое общество, новая социальная структура за пределами классического государства и создана двумя историческими факторами в одном: наукой как новым господствующим стилем мышления и бурным промышленным ростом экономики (то есть опять-таки наукой). Одна лишь экономическая активность без господства научного подхода не позволила бы создать новую теневую социальную структуру, не совпадающую с классическим государством и скрытую от него. Масштабная массовая хозяйственная активность (и строительная, и торговая), напротив, бывала в истории основой создания мощных и больших государств (например, на основе деятельности по ирригации). Но именно научный взгляд и даёт субъекту «точку зрения», откуда и видна (и организуется) новая социальная структура. Однако эта «точка зрения» теперь — в отличие от классического государства — доступна не каждому. Чтобы обладать действительным и достоверным социальным знанием, нужно принадлежать к «школе», «секте», «элите», к субъекту. Только такое знание ведёт «наверх», к власти и управлению; гораздо более массовое и недостоверное социальное незнание ведёт «вниз», и представляет собой утопию — в отличие от идеологии — в терминологии Карла Мангейма.

 

Троянские институты сверхчеловека

Прежде чем мы перейдём к анализу новой социальной структуры необходимо сделать несколько рефлексивных замечаний относительно судьбы научного мышления в деле организации социума, характерные черты которой стали ясны к началу XXI века.

Во-первых, научному мировоззрению (именно так структурировано научное знание — мы можем и обязаны именно увидеть «мир» как вещь, как нечто, заранее подогнанное под возможность рассмотрения и представления, как разъятое на предметы) так и не удалось «обслужить» все нужды человеческой мысли. Научному мышлению не удалось заменить собой религию, в том числе из-за своего выраженного сектантского характера, хотя именно в этой замене заключался главный лозунг всех революций Нового времени. Наука не может обеспечить полноты содержания веры, она в конечном счёте не может объяснить мир с помощью мировоззрения. Так, никакие исходные постулаты и аксиомы не объясняют эволюции, то есть творения (в этом отношении между креационизмом и эволюционизмом не только нет противоречия, но и вообще разницы — это одно и то же).

Поэтому при условном господстве научного мышления (позитивного частного знания) религия неминуемо возвращается уже в качестве светской религии, религии без Бога, религии человекобожия. Наука догматизирует каждый раз достигнутое ею в конкретный исторический момент знание, но уже через историческое мгновение (многократно при жизни индивидуума) опровергает его, догматизируя следующий, но опять неокончательный вывод.

На таком основании нельзя построить сколько-нибудь устойчивую историческую социальную практику, даже если попытаться представить эти непрерывные изменения научной парадигмы как развитие. Поэтому при формальном догматизме наука оказывается содержательно неопределённой в вопросах веры и поэтому фактически соглашается на возвращение якобы отвергнутого религиозного мышления — при условии, что оно будет очищено от Бога. После этой «таможенной процедуры» светская религия имеет от науки лицензию молиться чему угодно. В этом пункте светские религии становятся основой современного сознания в качестве вульгарного материализма, натурализма, постмодернизма и нового язычества. Все эти понятия относятся к одному явлению. Последнее пристанище постнаучное светское религиозное сознание находит в категории ценностей, которым мы будем молиться по собственному выбору, но которые также можем и отбросить, когда вздумается, переоценить.

Анализ Хайдеггера — Ницше ясно показывает, что ценность есть последняя категория европейского нигилизма, ниспровергающего не только Бога, но и европейское мышление вообще, включая философию и традицию: достаточно лишь объявить их содержание не выражением существования, а всего лишь ценностью, тем, что мы произвольно устанавливаем, оцениваем и, соответственно, переоцениваем. Так что ничего нам не даст апелляция к «традиционным ценностям», «ценностям добра» и т.п. Нам нужны не «традиционные ценности», а сами традиции, не «ценность добра», а само добро. Давайте сравним Бога и «ценность Бога» — и всё станет ясно. Но ведь так же дело обстоит и в отношении всех остальных «ценностей».

Во-вторых, попытка Макса Вебера вернуть государству ведущую роль в образовании социальной структуры, наделив его таким инструментом, как идеальная бюрократия, то есть профессиональное (у Вебера — значит религиозное в светском смысле) служение государственных чиновников в опоре на научное знание, должна быть признана неудачной. Научный тип мышления может лишь вывести госслужащих за пределы государства как формы организации власти. И там они перестают быть госслужащими. Проект Вебера был тем не менее реализован — это сегодняшняя евробюрократия, которая якобы должна создать и удержать такое имперское государство, как Евросоюз. Достижение успеха за счёт именно этого средства (как, впрочем, и вообще) представляется маловероятным.

Проект идеальной бюрократии Вебера был немецкой попыткой немарксистского решения кризиса классического государства, последствия крушения которого на континенте были хорошо понятны немецким мыслителям.

Как пишет Шпенглер в работе «Пруссачество и социализм», государственный дух присущ немцам и воспринят ими от испанского государственного, имперского духа, который, конечно же, был высокоразвитым духом классического государства. Собственно, и революция в Европе началась не с английской буржуазной революции, а столетием ранее — с немецкой Реформации и отпадения коммерческих Нидерландов от испанского владычества.

Испания была первой империей, столкнувшейся с революцией как проблемой собственного существования. Римская империя, столкнувшаяся с проблемой масштабов, переформировалась в Византию, обретя всеобщую универсальную религию. А вот Испания была цивилизационным бастионом классического государства именно против буржуазной революции, против проблематизации. Испания к себе революцию не пустила.

А вот Англия прошла через горнило революции. Поэтому именно Англия лишила впоследствии Испанию морской мощи, а после заняла её место в морском имперском пространстве, а также в проекте освоения Нового Света, сменив содержание проекта на прямо противоположное: с Контрреформации и воспроизводства католического мира — на создание чистого капитализма, чистой социальной структуры Нового времени, которую мы сегодня знаем как США.

Испанский дух уже не мог жить в Испании после крушения её империи, но он воспроизвёлся в германских землях. Через эти земли его наследовали мы — вновь, как и в Риме, возвращаясь к империи сухопутной, континентальной.

После завершения советского проекта (проекта первого социализма) перед нами снова стоит вопрос, какое государство мы должны построить. Веберовский вариант, он же вариант евробюрократии — это лишь проект управленческой структуры, но не государства. А вариант чистой структуры Нового времени, чистого капитализма — то есть американский — устарел и не может быть построен не на пустом месте. Чтобы американизация нас имела смысл, нужно всё разрушить до гораздо более глубокого основания, нежели в 1917 году. И уж тем более ликвидировать всё, что хоть как-то напоминает историческую Россию.

При этом последние двадцать лет мы потратили именно на попытки американизации. Мы не просто хотим капитализма. Мы хотим его в радикальном американском варианте, не имея для этого никаких исторических предпосылок. Очевидная деструктивность применяемой к нам американизации — один из источников растущего естественного (но не природного) русского антиамериканизма.

 

Просчёты научного мышления

Итак, вернёмся к вопросу о социальной структуре. Как мы уже сказали, социальная структура вовсе не есть нечто материальное, натурально данное. Классическое государство предъявляло её как общеизвестную норму, определяющую варианты поведения индивида в зависимости от его места.

Социальная структура Нового времени возникла как создаваемая научным — а значит, сугубо сектантским, являющимся достоянием узких и немногочисленных групп — мышлением и знанием, направленным на структурирование социальной массы, занятой в бурно растущей экономической деятельности, не подконтрольной государству. Важнейшая причина потери контроля над экономической деятельностью со стороны государства при этом заключалась в том, что земля и территория уступили место главного экономического ресурса экстерриториальной сущности — промышленности, взятой под контроль атомизированными своевольными группами, капиталом. Однако капитал отнюдь не предельная форма своеволия, освобождающаяся от государства и стремящаяся поставить государство себе на службу.

Несмотря на то что наука декларативно отвергает метафизику, она сама опирается на новую метафизику особого рода. Мозаичность и лоскутность объектной составляющей мировоззрения (научного взгляда на мир), провозгласившего себя основой свободного и произвольного поведения, тем не менее имеют метафизическую «точку сборки», не представленную в плоскости самого мировоззрения, в плоскости объектов. Эта точка сборки больше, чем просто субъект познания, наблюдения, исследования, как это стремится представить гносеология. Научная метафизика, оформленная и сформулированная Декартом, опирается на постулат радикального самоутверждения субъекта, достоверность данности которого самому себе становится критерием достоверности любого знания, каковая достоверность и отождествляется с истиной.  Очевидность данности субъекта самому себе становится критерием пригодности исходного материала для получения знания. Пригодным становится только то, что может быть представлено, что изначально может быть лишь представлением субъекта, то, что предметно, то, что соответствует субъективным возможностям. Объективное становится границей субъективного произвола, однако учреждается самим субъектом «сквозь» предметные представления и постоянно двигается, изменяется с целью расширения пространства субъективного произвола и «объёма» предметной самотождественности субъекта.

Хайдеггер, объясняя Ницше как последнего метафизика, завершающего западноевропейское мышление, именно этого научного самотождественного субъекта справедливо уличает в воле к ницшеанскому бесконечному самовозрастанию власти — и значит к уничтожению всякого государства как ограничивающего и структурирующего власть, к превращению власти, как того, что ограничено словом (значит: языком, государством) в поглощение всего социального (социальной структуры) структурой «сверхчеловека». В социальной реализации номинальный сверхчеловек становится реальным сверхобществом (термин А. Зиновьева), элитой сверхбогатых и сверхмогущественных, для которых вся остальная человеческая масса является чистым материалом для использования.

При этом в светских религиях, сопровождающих и дополняющих агрессию научного мышления на государство и экономическую активность (религия коммунизма и религия демократии как наиболее широко распространённые), декартовский субъект по умолчанию занимает место Бога за отсутствием последнего или вытесняет Его. Светские религии человекобожия (неважно — демократии или коммунизма) обеспечивают политкорректную и идеологически закамуфлированную контрабанду институтов сверхчеловека в социальную практику. Капитал — лишь экономическая предпосылка, увертюра для их появления. Самому сверхчеловеку капитал и капитализм нужны лишь в качестве инструмента самоутверждения, а впоследствии не нужны вовсе. То, как США успешно откачивали после войны ресурсы всего мира, опираясь на военное превосходство, светскую религию и неограниченную эмиссию сначала денег, а потом и долга, — это уже не капитализм. Капитализм по отношению к этой практике выступил бы в качестве её критики и разумного ограничения, что ни в коем случае не нужно. Поэтому американизация нашей культуры смело предлагает нам капитализм в качестве «двигателя прогресса», исходя из ясного знания того, что эта форма политэкономии — уже в прошлом, что позволит нас сдерживать и управлять нами, а при удачном стечении обстоятельств (как в 80-х) и разрушить.

Сам Сверхчеловек — зная, что он не Бог, потому что Бога нет, — использует религию человекобожия (адепт же которой думает, что Бога нет в том смысле, что человек сам Бог, то есть это он, адепт — Бог) для управления массами. Сверхчеловек знает, что это ложная религия — как и любая другая. Он господствует над истиной. Сверхчеловек преодолевает только себя, зная, что существует только власть, точнее — её рост. Ему не нужно никакое государство. Он справится с окружающим социальным хаосом сам. Логичным социальным дополнением к его сингулярной сверхвласти является тотальная анархия. Наука продолжает оставаться основанием его существования. Он готов соединиться с машинами и компьютерами, готов менять свою генетику и вообще молекулярную основу, рассматривает свой пол и процесс телесной репродукции как всего лишь один среди многих лабораторных процессов.

 

Миф «среднего класса»

Капиталистические классовые общества в конкуренции с первым социализмом СССР выработали проект «среднего класса», действуя и мысля вполне марксистским методом в круге понятий марксизма. Отталкиваясь от понимания социальной структуры как классовой, они попытались вырастить «промежуточный» между правящими и подчиняющимися, между богатыми и бедными некий «средний» в этом смысле класс, обладающий суррогатными признаками как правящего класса (доступ к собственности в виде недвижимости, личного транспорта, акций публичных компаний, но не к прибылям и сверхприбылям!), но при этом не правящий, так и суррогатными признаками подчинённого класса (зависимость от долгов, налогов и контрактов найма), но при этом не бедный. Средний класс должен был соглашаться как с существованием богатых и правящих, так и с существованием подчинённых и бедных, считая себя при этом субъектом демократического правления. Такой класс был создан в США и, в меньшей степени определённости, в Западной Европе, где больше было создано прямых элементов социализма.

Средний класс должен был стать основной паствой светской религии демократии, основой всеобщей управляемой демократии как реального социального порядка. Средний класс должен был отвечать за иллюзию государства. Он очень напоминает старую добрую древнеримскую клиентеллу — с той разницей, что клиентелла была частью публичной общеизвестной социальной структуры. Впрочем, именно среднему классу предназначалось своеобразное «публичное» существование. Поскольку существование богатых и бедных, в принципе, должно находиться в тени, то средний  класс должен быть той публичной ширмой, которая эту тень создаёт. Однако от самого среднего класса должны тщательно скрываться механизмы его зависимости.

После демонтажа нашего первого социализма (а его пришлось именно разбирать — как сложный механизм, и процесс этот далеко не завершён, не путать с одномоментным распадом СССР как политического единства) необходимость в среднем классе на Западе резко снизилась. И его «экологическая ниша» стала стремительно сокращаться. Никто не проектировал этот класс как самовоспроизводящийся элемент социальной структуры.

Совершенно очевидно, что навязываемая нам утопия отстающей (от самих США) американизации содержит в качестве главного проектного предложения по социальной структуре прожект среднего класса исключительно в качестве троянского коня. Ни капиталистическому обществу как таковому, ни тем более посткапиталистическому сверхобществу сам по себе средний класс не нужен. Это источник кризиса, основной «потребитель сверхпотребления», механизм воспроизводства перепроизводства и сверхпроизводства, политэкономически необходимый только для противопоставления первому социалистическому обществу с коммунистической утопией «удовлетворения возрастающих потребностей».

Можно, конечно, предположить (как это и делают более или менее явно различные футурологические теории), что сверхпотребление среднего класса должно примирить его с институтами сверхчеловека, однако могущество этих реальных институтов вообще-то не нуждается в таком дорогостоящем согласии. И ресурсов нет на такие излишества. А вот нам «выращивать» какой-то средний класс на базе высочайшей степени полит-экономического выравнивания общества за времена первого социализма — значит всего лишь использовать предлог для восстановления политэкономии богатых и бедных, значит двигаться в истории вспять.

Как мы уже отметили, нам и богатых-то создать пока не удаётся в достаточном количестве и качестве. Сегодня у нас даже внезапно разбогатевшие остаются в большинстве своём всё ещё теми же советскими людьми, у которых никакой новой зависимости между их экономическим положением и политическим поведением — то есть классовой идентичности — не возникло. А те, у кого она возникла, точно не относят себя к России. Новые богатые относят себя к глобальному порядку, выступают за американизацию России как просто элемент американизации мира. Заказчика на действительный средний класс у нас нет.

Средним же классом для нас демагогически называется всё тот же утопически желаемый средний уровень богатства, который, как всегда в таких провокациях, кажется обманчиво возможным. «Мы не хуже» (спору нет), «мы богатая страна» (а вот с этим всё гораздо сложнее), «значит, надо изменить способ распределения» (ничего не напоминает? это ведь уже было), «и всё у нас будет без рисков, жертв и труда» (такого точно не будет). Сознательно идти в наших условиях к мифу о среднем классе — значит всего лишь пытаться легитимизировать появление богатых и бедных из и без того уже имеющейся после социализма широкой социальной «середины».

 

3. Социальная структура государства будущего: недоделки советского проекта и актуальные задачи

 

Вот чему мы должны противостоять. Мы уже делали это в 1941–1945 гг., но сегодня всё будет на порядок сложнее.

Новый социализм будет противостоять не капитализму. Он должен противостоять институтам сверхчеловека, сверхобществу. Противостоять он может только как развитое государство, преодолевшее свой инструментальный статус, овладевшее экономической деятельностью и метафизикой деятельности вообще, восстановившее публичный и открытый статус социального знания, открытость и нормативность социальной структуры.

Такое государство вновь в истории должно вернуть возможность каждому быть человеком. Это вряд ли возможно без преодоления субъектной метафизики научного мышления, без возвращения к универсальным основам религиозного и метафизического мышления, без новой постановки и решения вопроса о существовании, бытии. Новое государство, вернувшее себе функции классического в посттрудовую, постдеятельностную эру, разоблачившее сверхчеловека и устранившее его как угрозу человеческому существованию, есть практический ответ на вопрос о существовании.

Социальная структура должна быть возвращена в лоно государства как общезнаемое нормативное открытое сословное устройство. В конечном счёте социальная структура не первична, а производна — от деятельности, от государства. Контролируя и зная деятельность, следующее государство будет контролировать и знать социальную структуру, а вместе с ним — и каждый человек.

Ясно одно: как и при первом социализме, все стратегически значимые средства производства и ресурсы должны находиться во власти государства. Здесь не важна собственность или её отсутствие. Речь идёт о действительном контроле, о руководстве, организации и управлении: не важно, при частной или государственной собственности, при их комбинации.

Нам нужно восстанавливать открытое политическое сословие как реальный элемент публичной социальной структуры — вместо имитации якобы всеобщего участия в политике и власти через институты всеобщей представительной демократии. И нам нужно вырастить сословие управленческое, которое в первом советском проекте так и не было сформировано и наделено влиянием. Компартия вела себя как всемогущий субъект, так как именно этот способ самосознания и поведения предлагала ей наука, ничего не зная о том, что нести ответственность за провал научное мышление не будет. Мы пали жертвой полагания всего общества как единого класса, как субъекта, как Бога.

Здесь мы должны сделать несколько выкладок о возможном поиске управленческих подходов, соответствующих развитому государству будущего, способному освободиться от научного подхода, создать систему открытого, публичного мышления как предпосылку работы с цивилизационным кризисом, сегодня реализующимся как движение к реальным институтам сверхчеловека и сверхобщества.

 

Труд, мыследеятельность и правящий класс

Заметим сразу, что советский проект (первый социализм 1917–1991 гг.) поставил и определённым образом решил проблему контроля государства над экономической деятельностью. Был создан так называемый феномен плановой экономики, которая сама по себе была конкурентна экономике рыночного хаоса. Собственно, благодаря преимуществам контролируемой экономики мы выиграли войну и дважды провели восстановление народного хозяйства при ограниченных по сравнению с США ресурсах. Так что не из-за этого погиб СССР, не из-за экономических проблем как таковых, хотя некоторые его проблемы выглядели, воспринимались и анализировались как экономические, что ошибочно, но неизбежно при вульгарном материалистическом подходе к истории.

Однако советский проект не перешёл от Марксовой метафизики труда к метафизике деятельности и постдеятельности, мыследеятельности, не поставил вопроса о контроле над деятельностью вообще, то есть об управлении, и главное, не поставил цели преодоления научного мышления как такового (не в варианте академика Лысенко, разумеется). Социализм Номер Один вообще не осознал себя, прежде всего, проектом исторического развития государства (не только «нашего», но государства вообще), проектом преодоления кризиса классического государства, то есть не осознал собственного потенциала.

Марксистский социальный анализ является адекватной рефлексией тех форм мышления, «общественно значимых, следовательно, объективных мыслительных форм (Gedankenformen)», как пишет о них сам Маркс. Именно исходя из научного характера мышления, структурирующего социум за пределами возможностей классического государства, Маркс определяет социальную структуру как структуру расщепления и внутренних противоречий субъекта. В этом диалектика мировой истории по Марксу. Субъект тождественен самому себе, но как таковой он не может быть тождественен в каждом акте полагания себя. Субъект, многократно самоотождествляясь, неизбежно расщепляется. Субъекту в Марксовом анализе противостоит субъект же, другая версия субъекта. Материальное, объективное лишь определяет абсолютные границы возможностей субъекта (субъектов) на данный исторический момент.

В этом отличие действительного анализа Маркса от его вульгарно-материалистического, натуралистического понимания: как писал Маркс, в труде не больше материала природы, чем в биржевом курсе. Общество Нового времени утверждает себя как субъект истории и представляет собой отношения борьбы внутри расщеплённого и мультиплицированного субъекта.

Классы Маркса есть социальные реализации различных версий декартовского самотождественного субъекта, различаемые по их отношению к тому, что вне контроля государства, но под контролем субъекта — по отношению к экономической деятельности. Классовая борьба по Марксу — основной процесс истории, поскольку она и формирует субъекта, его структуру, социальную структуру. Класс предметно социологически становится обобщающей и объединяющей связью между экономическим положением и политическим поведением отдельных групп и группочек, которые захватывают статус субъекта. Классовая принадлежность становится судьбой человека, его поглощённостью обществом, а допустимая свобода — в потенциально возможном выборе класса и его возможностей.

Проектная мысль Маркса состояла в том, чтобы субъективировать труд, точнее, разоформить и распредметить труд до субъекта. Метафизика Маркса — это метафизика труда как субъекта, толкающая нас к метафизике деятельности — категории, снимающей противопоставление субъекта и объекта.

Класс как субъект, формируемый мышлением Нового времени (мышлением научного типа), втягивает в себя государство как инструмент, как средство. Тем самым государство вторично также становится субъектом, нацией. Правда, субъектом заведомо подчинённым. Национализм есть не что иное, как попытка хоть как-то усилить безнадёжно ослабленное государство, придав ему черты «самостоятельного» субъекта. Однако в этом качестве государство никак не сильнее самого сильного класса и свою частичную субъектность обретает лишь внутри последнего.

Высшее сословие (элемент социальной структуры) классического государства — аристократия — в конечном счёте отождествляло себя с государством, брало на себя его ответственность, становилось государством, как бы противно ему это ни было. Буржуазия, капиталисты — даже самой высшей пробы — ничего подобного делать не намерены. Напротив, они старательно избегают такой социализации. Такая ответственность им не нужна. Так что национальные интересы становятся в лучшем случае техническими интересами национальной буржуазии.

Самый сильный класс при капитализме становится так называемым правящим классом, который владеет государством как средством, машиной принуждения. Это становится возможным потому, что класс подчинённый конституирован как субъект знанием недостоверным и недействительным, утопией, а не идеологией. Подчинённый класс — класс лишь формально, потенциально, а на деле — объект применения знания. Доктрина формального равенства делает невидимыми действительные механизмы власти, влияния и управления, доступные правящему классу, располагает их за пределами публичного знания, норм и права, а значит — и всякого контроля. Правящий класс — ещё не институт сверхчеловека, но уже предпосылка его появления.

Советский проект провозгласил ликвидацию классового общества, но особым образом. Советский проект провозгласил осознанную солидарность как единство социального трудового субъекта, включающего в себя весь социум. За эту солидарность как субъективность ему будут предъявлены обвинения в тоталитаризме. Но обвинять советский социализм как идею тут несправедливо. Лучше обвинять научное мышление. Всякий, кто с ним не согласен, в социальных процедурах его реализации подлежит устранению. Институты сверхчеловека просто отводят основной и подавляющей массе людей статус экспериментального материала.

Технически советский проект вернулся к сословной социальной структуре, упростив и развив её. Общество было разделено на два сословия: политическое (властное) и всех остальных. При этом властное сословие было создано как открытое, больше известное под именем «коммунистическая партия», не будучи при этом ни «партией», ни «коммунистической» в смысле партийной демократической системы. Каждый имел доступ к власти при условии принятия во властное сословие. Социальная структура восстановила нормативный и публичный характер тождественности государству — как и в его классическом варианте.

При этом, как мы уже заметили выше, оба сословия должны были оставаться одним классом-субъектом. А таковой субъект для своего самоотождествления должен противопоставиться другому или другим субъектам. И они с неизбежностью материализуются за пределами страны. Декартовский самотождественный субъект как главный герой Нового времени вовсе не является единым, как раз наоборот. Самоотождествление, положенное как начало, источник, а не как следствие, размножает и мультиплицирует субъект. Это есть формальная основа демократии: каждый субъект тождественен себе по-своему.

 

Демократия и механизмы власти

Римская демократия была высшей исторической точкой развития реальной демократии, то есть правления, при котором власть и вправду разделена между теми, кто называет себя «народом» (но никак не между «всеми»). Вся дальнейшая западноевропейская трансформация собственно демократии вела к её формализации, использованию в качестве средства, техники периодической смены централизованной власти, выросшей из монархий Европы, и к полному её дальнейшему превращению в чистую имитацию участия во власти при достижении уровня всеобщей, массовой, управляемой демократии. Римлянин же получал свою реальную долю во власти в обмен на жизнь, отданную в военном строю вместе с другими римлянами за Рим.

С тех пор был выдвинут только один проект развития реальной демократии (то есть долевого участия во власти), если отбросить имитационные варианты технической и управляемой демократий. Как и римская реальность, он предполагает обмен власти на жизнь, а не на имущество, как это якобы делают буржуазная техническая или всеобщая управляемая демократии через уплату налогов. Это советский проект.

Отчуждённая жизнь есть труд. Труд есть передача и отдача своей жизни. Рассчитаться за жизнь можно только властью. Частный «покупатель» этой отчуждённой жизни, то есть собственно труда, никогда за них рассчитаться не сможет, поскольку либо вообще не обладает властью сам, а если и обладает, то отдать никак не может, так как сам должен использовать её против субъекта труда для удержания его в рамках договора, пусть даже и трудового. Более того, власть должна быть урегулирована государством, принадлежать государству, воспроизводиться государством.

В отличие от военной формы передачи и отдачи жизни, где этот процесс неравномерен и непредсказуем, может состояться сразу или не состояться вовсе, в трудовом процессе жизнь передаётся равномерно, предсказуемо и неизбежно. Так же в ответ должна передаваться и власть. Здесь есть поле для развития европейской государственности, и первый шаг на этом поле сделали мы. Этот процесс, однако, далеко не завершён, весь его потенциал впереди.

Как могла бы в современном обществе передаваться власть в обмен на жизнь в рамках военной демократии, хорошо показали Роберт Хайнлайн в известном «Звёздном десанте» и Михаил Юрьев в менее известной, но ничуть не менее интересной «Третьей империи». Энгельс и Маркс в положениях о пролетарском государстве и диктатуре пролетариата как обязательной форме перехода от капитализма к коммунизму дали первое представление о трудовой демократии как таковой. Это развитие по отношению к высшему достижению в прошлом относительно способов воспроизводства власти на основе её распределения, а не концентрации.

Однако Энгельс и Маркс в представлении о диктатуре пролетариата соединили представление об исторических механизмах крушения капиталистического государства, о революционном насилии как продолжении борьбы освобождающегося, но ещё не вернувшегося «к себе» из отчуждения труда, и собственно черты исторически новой конструкции власти и государства, которая будет воспроизводиться и развиваться с целью воспроизводства, то есть конструкции необходимого реального социализма. Если же эту конструкцию рассматривать не как новое постоянство, а лишь как «переходный период», то за отсутствием достижимой реальности коммунизма она может оказаться переходной обратно к капитализму, особенно если коммунизм отождествить с самовозрастающим потреблением, которое должно обеспечить возможность самовозрастающего производства, которое должно обеспечить самовозрастание стоимости, то есть капитала, который метафизически стремится к богатству, которое в этом случае в качестве собственного содержания может быть понято только как власть.

Советский проект рождался как диктатура малочисленной, но осознавшей себя историческим субъектом власти нового типа организации — партии большевиков. Эта диктатура была от имени пролетариата, но лишь очень частично — самого пролетариата, которого в Российской империи также было очень мало. Так что труд мог стать основанием права на власть лишь в перспективе, при условии развития проекта, чего в реальной советской истории так и не произошло.

Диктатура пролетариата не имеет ничего общего с буржуазным представительством. Диктатура пролетариата — это скачок к субъективации труда в субъект власти в тот исторический период, когда труд ещё не освобождён, когда ещё не снято его отчуждение, когда труд не вернулся из абстрактной формы своего существования к форме конкретной полезной деятельности, к своей социальной сущности. Поэтому власть ещё не может быть непосредственно передана этому труду. Диктатура пролетариата — это власть труда, освобождённого только в проекте, в теории, но ещё не в практике.

Вместо развития реальной трудовой демократии в масштабах общества и передаче ей механизмов власти от первоначальной группы власти (партии большевиков), произошёл рост самой группы власти, превращение её в «общество внутри общества», построенное как церковь светской веры.

Партийная демократия как демократия очень узкой и невоспроизводящейся группы (революция закончилась) не стала трудовой демократией воспроизводящегося политического сословия. К доле во власти допускались лишь те участники большевистской организации, кто реально готов был пожертвовать жизнью ради дела партии, которое рассматривалось как борьба. Это сближает партийную демократию с военной демократией. Число её участников сокращалось. Как и на всякой войне — кто-то геройствовал, а кто-то стремился выжить. Но сделать властную карьеру без этого принципиального риска было невозможно. Для вновь прибывших в партию уже в советское время (и для руководителей вообще) были запущены репрессии как школа власти, неотделимой от риска для жизни военного типа.

Неудивительно, что коммунисты с пониманием относились к репрессиям в отношении самих себя даже не как к «неизбежному злу», а как к объективно необходимому историческому процессу. Мог ставиться под сомнение авторитет отдельных руководителей в этом отношении, но не партии. С какого-то момента этот авторитет стал отождествляться со Сталиным, но Сталин был лишь символом и агентом коллективного субъекта — партии. Глупо представлять его «культ» как личную власть. Как и в Риме, диктатор и тиран был лишь ситуационным следствием самого механизма военной демократии. Партия занималась продолжением аналогов гражданской войны как деятельностью, позволявшей воспроизводить власть внутри себя.

Партия в целом господствовала над социумом и над своим собственным большинством. Адаптация её власти к социуму обеспечивалась единственным каналом — возможностью вступления в её ряды, что приводило к её росту и деградации как исходной, лично самоопределённой в истории группы власти. Феномен Сталина был отчасти компенсацией этой деградации. Но у партийного господства над советским социумом не было «адаптеров», функционально аналогичных римской семье, где её глава обладал личной властью; клиентелле, над которой римский носитель политической власти обладал широкими возможностями влияния; рабам, власть над которыми превратилась в базовый для римского права институт собственности.

Адаптером власти партии над советским обществом должны были стать Советы — самоорганизованное население, самоуправление. Но этого не случилось. Прежде всего потому, что Советы не стали первичными структурами будущей трудовой демократии, которым должна была быть передана власть от партии. Партия и сама не стала организованным трудовой демократией сословием, оставшись коммунистической церковью с очень малой по меркам социума невоспроизводимой группой власти. Причина не только в том, что партия не хотела отдавать власть. Отдавать её было некому, поскольку идея преодоления отчуждения труда и субъективации его в носителя власти так и не стала проектной. Эта задача не была решена и теоретически. И не будет решена, пока не будет разработана соответствующая теория и методология конкретного полезного труда, то есть деятельности в её историческом развитии и социальном оформлении.

Наша русская конституционная документация очень быстро развивалась от позиции обоснования «государства трудящихся» к позиции «общенародного государства». Мы ещё власть труда не успели построить, только заявили о ней, а уже она стала нам идеологически «мала» и «узка» в своей социальной базе.

Тут нет никакого искажения в отношении реального исторического процесса. «Общенародное государство» в конечном счёте означает буржуазное государство всеобщей управляемой демократии. К чему мы, в конце концов, и пришли, зафиксировав такую конституционную цель. Буржуазная по сущности имитация всеобщего участия во власти (а такое участие возможно исключительно как имитация) должна рано или поздно устранить всякие остатки военной демократии партийного дизайна. Тем более что партия к концу истории СССР так выросла, что и внутри своего политического бытия стала прибегать к широкой имитации власти и участия в ней. Сохранявшаяся и перерождавшаяся все это время группа власти ушла в глубокое внутреннее подполье, где и сгинула, лишившись публичного монархического и аристократического статуса.

 

Трудовая демократия. Сословия и политические права

Так может или нет кухарка управлять государством? Как мы знаем, В.И. Ленин утверждал, что она, во всяком случае, должна этому учиться. Дж. Арриги («Адам Смит в Пекине») пишет, что для экономики и социума в целом очень полезно межфирменное разделение труда и очень вредно внутрифирменное и что это утверждал ясно и недвусмысленно ещё Адам Смит.

В пределе внутри предприятия должен быть скрыт весь универсум деятельности: несмотря на предметный, конкретный, и значит, товарный характер продукта. Если трудящийся отождествляется на уровне своей личности с единственной и простой операцией, которую выполняет каждый день до изнеможения, то он превращается сам в неодушевлённое орудие, которое уж точно само ничем и никем управлять не может.

Ранние капиталисты оправдывали жестокие условия найма не только формальной свободой договора, но и содержательно — именно такие условия найма-договора и позволяют к общей пользе держать в узде неграмотный и нищий сброд. То есть всё как раз наоборот: кто трудится — тот тупеет и нищает и никакой роли в управлении обществом играть не может, в крайнем случае можно понять его требования в своих интересах (борьбу за права).

Однако проектная идея развития демократии исходила как раз из того, что вовлечение в сложный полезный труд (деятельность) как раз поднимает трудящихся до потенциального понимания общественных проблем на уровень не меньший, чем у правящего класса. Разумеется, не сам отчуждённый и ставший абстрактным труд становится субъектом, а тот, у кого этот труд отчуждался, но был возвращён через институты государства. Собственно, отчуждается и становится трудом сама жизнь.

Первый шаг к праву на участие во власти заключается в осознании отчуждения. Что невозможно без доступа к культуре и образованию. И поскольку отчуждение не может быть снято только в результате политической победы, а требует исторического процесса цивилизационного развития по замещению абстрактного труда деятельностью, длительный исторический период труд должен оставаться всё более осознанной жертвой культурной и политически грамотной личности солидарному государственному порядку.

Ещё раз: абстрактный отчуждённый труд имеет право на власть, но сам не может реализовать это право. Для этого требуется специальный исторический субъект с властью если и не диктаторской, то как минимум монархической и аристократической, выступающий в интересах труда. Лишь в процессе освобождения труда и преодоления его отчуждения должны появляться действительные политические права каждой личности, прямо вытекающей из её жертвы. Преодоление отчуждения труда вовсе не означает исчезновение самого феномена труда как поглощения жизни деятельностью. Включение человека в деятельность, даже полностью осознаваемое самим человеком, осуществляемое исключительно по решению человека, не отменяет того факта, что деятельность поглощает его жизнь.

Почему СССР не прошёл последовательно этого конструктивного пути проработки политических прав на основе труда с последовательной передачей их от делегированного исполнения диктатурой пролетариата (узкой группой власти, партией в изначальном смысле) как стартовым институтом развитого государства к новым открытым сословиям (уже не партии)? Соблазнителен ответ, что партия, и особенно её руководство, властью делиться не собиралась. Наверное.

Но важно и другое: конституционный процесс проходил у нас в коротком промежутке между первым и вторым актами мировой войны. Ведь между ними прошло всего двадцать лет — меньше, чем у нас сейчас с 1991 года. Можно сравнить, к чему мы успели подготовиться тогда и к чему — сейчас. Предстоящее нападение могло быть отражено только усилиями всего народа. И мы заспешили к всеобщей демократии, минуя детальную проработку трудового демократического проекта. А ведь его проработка даёт много неиспользованных возможностей.

Так или иначе, кроме собственно партийного политического открытого сословия, политические права могли бы принадлежать ещё и трудовым, также открытым сословиям, в том числе управленческому сословию. Трудовые сословия можно понимать и узко — как военное и государственно-служебное, так и шире — как обязательность собственно трудового стажа для получения политических прав. В то же время самозанятое население, которое работает исключительно для себя (это, кстати, и классические крестьяне, и мелкие буржуа, и люди творческих и свободных профессий и др.), от таких прав (и от соразмерной ответственности — в отличие от всеобщей управляемой демократии) могло бы быть свободно, как и от политических обязанностей, и это считалось бы благом. Разумеется, должна была бы существовать политэкономическая ниша для устойчивого и достойного существования таких полностью аполитичных открытых сословий. И пространство такой занятости должно было бы расширяться.

Как и военная демократия, трудовая демократия (включающая в себя и военную) означает дифференциацию политических прав на основе системы сословных цензов, основанных на труде. Мы начали это делать первыми после Рима. И у этого проектирования далеко не исчерпан ресурс. В любом случае это и есть консервативная политика: восстановить публичную социальную структуру, то есть сословия, продолжить начатое социальное проектирование.

Разумеется, все современные сословия должны быть открытыми, это просто требование континентальных масштабов и ёмкости социальной структуры. Это нормально для Европы, это нормально для нас. Это наше историческое прошлое, и мы можем развиваться, только втягивая его, добавляя к нему воспроизводимые элементы. Это неприемлемо для США, у которых нет собственного исторического прошлого, это страна-проект в гораздо большей степени, чем мы (на все 100%, тогда как мы в лучшем случае на 30%).

 

Общественный договор, закон и воля

Американская концепция государства, основанного на общественном договоре, якобы «останавливающем» то ли в логическом, то ли в историческом смысле «войну всех против всех», порочна, прежде всего, самой этой аксиомой «всеобщей войны». И в первую очередь обманчив логический статус этой аксиомы. В классическом государстве вообще нет никакой войны, ибо социальная структура сословий делает поведение индивидов предсказуемым и разумным и друг для друга, и для них самих, и превращает его в механизм  воспроизводства самой социальной структуры. Неклассические, то есть классовые, социумы действительно живут в процессе непрекращающейся более или менее явной классовой войны (борьбы). Это социумы, в которых общество разрушило и подчинило себе государство. Поэтому они неустойчивы: это революционные общества, родившие их революции остаются в них навсегда. Но и в этих обществах нет «войны всех против всех», всегда есть солидарные «мы» и солидарные «они».

Гоббсовская (а также локковская и даже милая, замаскированная под добродетель как возвращение к природе у Ж.Ж. Руссо) «война всех против всех» — это вовсе не логическая предпосылка и не историческое прошлое общества. Правда в том, что это проектная установка, желаемое будущее, ясно сформулированная цель такого проекта, пресловутая «конкуренция», понимаемая расширительно, как средство выведения сверхлюдей, которые навсегда победят всех остальных — в том числе с помощью закона, понимаемого как средство, то есть общественного договора.

Для Рима закон — не договор. Закон — это воля римского народа. То есть нечто первичное. Закон — это воля, зафиксированная в момент времени. Общественный договор — нечто вторичное, что позволяет выживать в условиях «войны всех против всех», позволяет ввести эту войну в рамки социальной реализации. Договор нужен, чтобы была возможна война, — вот для чего он нужен.

Впрочем, «война всех против всех» может быть реализована вне всякого закона и договора. Это — способ жизни преступного мира. Преступления были всегда, но преступный мир как мир родился вместе с общественным договором.

На логическую порочность концепции общественного договора указывали и деятели Просвещения, что специально разбирает М. Фуко. Как наказывать преступника, то есть в новых социальных категориях — нарушителя общественного договора?

В рамках сословного общества преступник оказывался под применением власти и на милости её носителя. Он оставался частью социума, квалифицированной законом как волей, властью. То есть во вполне метафизически определённом пространстве. Эта определённость и предсказуемость, правомерность положения выражалась и в социальной реализации наказания. Такие возможности существования предоставлял преступнику социальный порядок открытого публичного неравенства.

А вот нарушитель общественного договора логически и онтологически оказывается просто вне круга равенства, вне договора, значит, вне общества и вне закона (который есть теперь договор), в социальной пустоте, вне социального существования, то есть попросту в аду. Правда, это его свободный выбор. Ну не хочет он входить в договор. Ведь договор предполагает свободу его заключения. Если же он навязан — то это не договор.

Неизбежно — как идея — возвращается старый добрый остракизм, когда человека изгоняли из античной общины-полиса и он умирал, как муравей, изгнанный из своего муравейника, поскольку никакой другой полис его не принимал. Наказание после Великой французской революции, как бы оно ни было обставлено, неизбежно несёт в себе смысл этого исключения, остракизма. Но это лишь идея. На деле преступники вовсе не умирают. Технически универсальным средством «гуманного» («негуманное» — это механизированная массовая казнь, гильотина) наказания — исключения из общества (из круга общественного договора) — становится тюрьма. Хотя проектировщики послереволюционной жизни как раз хотели сделать наказания быстрыми, показательными, основанными на символических действиях, компенсации ущерба обществу и пострадавшим, или умеренном применении талиона («око за око»), то есть не связанными с тюрьмой. Но ничего из этого практически не вышло, тюрьма вытеснила всё. А ведь до революции тюрьма была лишь эксклюзивом политического преследования, никак не массовой социальной технологией. Революционное общество общественного договора впервые выращивает преступный мир как целое, которое подлежит контролю совсем неправовым образом (правовые процедуры тут неизбежно имеют характер имитации), которое используется для исключения как преступников, так и вообще всех нежелательных элементов, и которое и является реальным, хоть и неназываемым сословием (а не классом), стабилизирующим социальную структуру.

Такая социальная структура («честные граждане и преступный мир») носит теневой характер. Соответственно, вовсе не все преступники сидят в тюрьме, и не все, кто сидит в тюрьме, — преступники. Подчеркнём: речь не идёт о судебной ошибке. Такое «перекрёстное опыление» принципиально для революционного социума общественного договора.

Преступный мир лишь в малой своей части представляет собой тюремное население, его основное тело — не в тюрьме, но под её угрозой. Преступный мир — это подлинная и бескомпромиссная война всех против всех. Создавать условия для неё — подлинное назначение полицейского государства, а вовсе не безопасность, в которой, впрочем, также нуждается успешная богатая и правящая элита. Страх перед уголовным наказанием является важнейшим средством управления, особенно если учесть, что правовое поле выстраивается так, чтобы потенциально виновных в уголовных преступлениях (экономических, налоговых, сексуальных и т.п.) было заведомое большинство. Полная легальность поведения в таком обществе — исключительная привилегия. Что ж, на войне как на войне. Это Америка.

Изучать реальную социальную структуру революционного общества можно, только отдавая себе отчёт в том, что она в принципе построена на балансе легального и нелегального порядков. Социология начала догадываться об этом в начале ХХ века в работах Дюркгейма, который обнаружил, что правоохранительные органы являются системой воспроизводства преступности. Нелегальный, преступный мир — как в тюрьме, так и вне её — и является собственно обществом, которое требует от государства, то есть от легального порядка, многочисленных сервисов. Стая не может существовать в формах закона. Но она научилась им пользоваться.

 

Человек государства

Хотим ли мы превратить себя в общество, в крысиную стаю, помещённую в условия ограниченных ресурсов выживания для выведения крысиного короля? Думаю, нет. Это не имеет никакого отношения к нашему развитию.

Русский человек — человек государства. Именно поэтому он индивидуалист в гораздо большей степени, чем любой американец или англичанин. Эти последние вынуждены всегда служить своей группе, коллективу, стае, которым они должны свою жизнь. И только отдав долг стае, англосакс может строить для себя иллюзию своего «дома-крепости». Русский должен только государству. Поэтому русские общины так слабы за рубежами России, русские землячества — это имитация, а не реальность. Русские не смогли дать отпор национализму (то есть агрессии зоологических форм на человеческий социум) ни в Латвии, ни на Украине. Потому что русские там лишены государства. И ничто его не заменит.

Надо оставить всяческие надежды на так называемый «Русский мир» как институт проведения какой-либо политики, поскольку в основе этой идеи лежит представление о несуществующем русском обществе. Для русского есть только государство и церковь. И это делает его человеком. Действительная независимость и самостоятельность русского как личности много выше, чем американца или англичанина, — с точностью до наоборот по отношению к ходячему мифу о «русской общинности». Русская культура не общинна, а соборна. Этот её потенциал — наш главный ресурс исторического выживания.

Северная Америка, ставшая за двести лет Соединёнными Штатами, изначально и формировалось как преступное сообщество по отношению к государствам европейского цивилизационного ядра. Колония принимала всех, кто не желал укладываться в государственные порядки Европы. Австралию вообще просто организованно заселяли осуждёнными. США стали альтернативной страной, проектом сообщества организованной «войны всех против всех», понимаемой как доведённая до предела натуральная, якобы индивидуальная свобода, тождественная стремлению к неограниченному обогащению.

Однако зоологический человек — это существо коллективное. Индивидуум как самостоятельная единица, наделённая полнотой цивилизационных функций, есть конструкция, искусственное образование, создаваемое государством как системой, объемлющим целым. Поэтому индивидуальная свобода без такого государства, при его отрицании — утопия. Подавляющее большинство населения США были движимы — и до сих пор остаются — утопией, что нормально для страны-проекта. Социальная реальность преступного сообщества — группы и группочки, принадлежность к которым, полное растворение в которых является обязательным условием выживания.

Таково общество, с самого начала сведшее роль государства к полиции при правящем классе. Индивидуальная свобода там неизбежно имитируется, поскольку не может быть развёрнута как действительность. Реальность такой «индивидуальной свободы» как имитации — излишества извращения и потребления. Но если хочешь сохранять своё положение — будь стопроцентно лоялен своей группе.

Сегодня энергия этого проекта подходит к концу. США больше не принимают иммигрантов как основной материал собственной социальной структуры. Достигнуты и пределы потребления. В будущем его придётся снижать. Извращения природного порядка человеческой жизни после уже состоявшейся в США легализации наркотиков и пропаганды гомосексуализма могут быть дополнены только легальной педофилией и поощрением инцеста. Тут нет ничего исторически нового — всё уже испытано в городах Содоме и Гоморре.

Нет сомнений, что всё это мы скоро увидим на практике как очередной виток «развития» всеобщей управляемой демократии. Хотя индивидуальная свобода обещана всем, но её главная составляющая — свобода обогащения — доступна лишь существенно меньшей части социума и отнюдь не на индивидуальной основе, а при условии жёсткой лояльности своему общественному, стайному сообществу. Всем доступны только извращения. Ёмкость этой имитации индивидуальной свободы — как она задана в проекте США — почти полностью использована на сегодняшний день внутри самих США. Поэтому «свобода по-американски» теперь в основном поставляется на экспорт.

Страны, куда такая «свобода» импортирована из США, теряют свои государства и превращаются в преступные сообщества, где многочисленные группы и группочки ведут между собой жестокую войну вовсе не в экономическом только смысле, а во всей её полноте, с применением всех доступных видов оружия. Тем более странны для нас должны быть попытки американизировать самих себя, когда страна-идеал прекратила исполнять свою миссию мировой альтернативы для эмиграции недовольных и предлагает нам устроить анархию и хаос у себя дома.

 

Государство и Бог

На примере как СССР, так и США, мы видим, с какой проблемой сталкивается европейское государство (цивилизация) перед лицом необходимости стабилизировать социум планетарного (континентального) масштаба при завершении Нового времени, когда научное мышление полностью сносит как мыслительный «верх» (идеальное), так и деятельностный «низ» (образ жизни) традиционной религии единого невидимого Бога.

Ослабленное и неадекватное невидимой социальной структуре постклассическое государство тем более нуждается в религиозной подпорке, чем менее для этого становится пригодна церковь. Робеспьер успел до своей собственной казни осознать необходимость культа Верховного (Высшего) существа, но было уже поздно. Рождение светской веры как компенсации потерянных форм религиозной организации было неизбежным.

Провозглашённая Новым Временем цель разделения религии и государства (общества, власти), таким образом, достигнута не была. Напротив, человек надел на себя ещё более жёсткое ярмо. Традиционная религия даже в виде католицизма признавала за человеком свободу принятия или непринятия Бога при всей своей прозелитической навязчивости, не говоря уже о вере ортодоксальной (православной), которая вообще никак не подталкивает человека к вере.

Правда, Новое время ничего нового в принципе не предложило. Оставить кесарю кесарево и учредить общение, то есть церковь, собор в пространстве духовной свободы, а не произвола поведения потребовал уже Иисус. Однако соблазн использовать веру как средство установления власти всегда был высок. Светская вера — что в коммунизм, что в демократию — не оставляют человеку свободы выбора. Он обязан верить под страхом исключения из общества, то есть тем или иным образом под страхом смерти. Эта лояльность и связанный с ней неоязыческий культ господствуют над современными постклассическими недогосударствами. По всей видимости, нельзя будет перейти к следующему шагу развития и воспроизводства государства без ниспровержения этих новых религий человекобожия.

Это значит, что для того, чтобы справиться с диктатурой научного мышления, когда оно уже развёрнуто и захватило социум, вернуть его в рамки общецивилизационной рефлексии, нужно всё-таки решить задачу разделения государства и веры. Нужно восстановить статус практической философии, вернуть вопросу о бытии его теоретическое и практические значение. Нечто подобное делал Конфуций, создавая государственную мораль атеистического толка, не связанную с богами. Китай, таким образом, имеет исторический опыт этой цивилизационной работы, возможно, он помогает этой стране и сегодня.

СССР не рассматривал себя как государство сущностно, не как всего лишь средство движения к коммунистическому обществу. Эту работу придётся проделать Российскому государству как преемнику всей этой проблемной истории. Российское государство должно иметь независимое от человека, мнящего себя Богом (от декартовского самотождественного субъекта научного мышления), сущностное обоснование, которое должно иметь прямое политическое и институциональное закрепление в любой действительности социальных процессов. Вот цель нашего консерватизма как установки на историческое выживание.

Прежде всего, такое обоснование российского государства должно быть закреплено в идеологии правящего класса (коль скоро исторический период классовой социальной структуры ещё не закончен), сворачиваемого в политическое открытое сословие, организующее себя техниками трудовой демократии.

При этом следует учесть ещё вот что. Российский правящий класс, как и его сословные предшественники, всегда был с дефектом. Это обстоятельство заслуживает особой рефлексии.

Бояре — настоящие, самоорганизованные, не созданные государством феодалы, — ещё в 1609–1612 годах чуть не сдали основу современного Российского государства, континентальное единство Московии и трёх ханств, внешнему агрессору, Польше, в обмен на решение своих «вопросов». Искусственно созданное взамен бояр сословие дворян, то есть придворных служащих, наделяемых ресурсами (землёй) от государства и обязанных ему служить, впоследствии становящееся всё более открытым за счёт службы государству и образования, уже от Екатерины Великой добилось известных вольностей, то есть фактически сняло с себя государственную обязанность служения. К началу XIX века дворянство спутало себя с европейской (французской и английской, прежде всего) буржуазией, не отдавая себе отчёта в том, что та самая модная западноевропейская свобода предполагала для реализации социальных преимуществ, прежде всего, переход к активной, рискованной и конкурентной экономической деятельности, которой наши дворяне заниматься вовсе не собирались и даже не знали, что это такое. Впоследствии новое политическое сословие — коммунистическая партия — не смогло вместить в себя выращенную ею интеллигенцию, а интеллигенция не нашла в себе здравых сил для политического самоопределения внутри правящего класса, а не вне его. И те и другие в конечном счёте соблазнились собственностью. И наконец, олигархи — что в 1912 году, что в 2012-м — показали себя ничем не лучше бояр в 1612-м.

Нам нужен правящий класс, который возьмёт на себя тяжесть быть государством, согласится стать сословием, заниматься политической работой, осознавая свою ответственность. Если и применять демократическую технику к формированию этого сословия, то как бич в руках монарха и народа. При этом, учитывая историческую проблемность этого сословия, народная и монархическая солидарность должны стать константой при формировании социальной структуры.