Происходящие в мире социально-политические изменения сродни крупным геотектоническим сдвигам, поскольку происходят в рамках больших столетних, тысячелетних и стотысячелетних циклов. Период качественного перехода, который ожидает человечество, чреват нестабильностью и бедствиями, но он же открывает новые возможности для России.

Краткие ответы на популярные вопросы

1. Можно ли договориться с доминантом? Нет, ибо сговорчивый доминант — не доминант. Запад (как, впрочем, и Восток) упорен генетически и понимает только силу. «Угроза» России поможет возрождению НАТО. Впереди игра на годы, вероятно, с выходом на третью мировую.

2. В чём слабость доминанта? В отсутствии солдат, готовых умирать, ибо наёмники воюют за деньги, а не за идею. Потому нужны слабые противники, которых можно разбомбить или запугать. Можно также «выехать» на идеологиях и фанатизме, от религиозного до нацизма.

3. В чём слабость России? В отсутствии идеологии, за которую готовы жить, а не вымирать. Консерватизм и Русский мир — хорошо, но мало, если всё сводится к замене одного олигарха на другого.

Обобщая: у одних — не ясно, за что умирать, у других — зачем жить. Почти идентично.

 

Циклы и мифы истории

В чём же дело? Всё предельно просто: мыслители — от Шпенглера до Фукуямы — нас честно предупреждали о конце истории. Вот он, получите (а что не тот завернули, жалуйтесь в Гаагский суд, но не факт, что выиграете). Ломается старое, сдвигается привычное, время становится нелинейным, включаются новые правила, а какие — неведомо.

Скажете, бред? Но концы истории случались сплошь и рядом. Например, в своё время пал Рим. Это, несомненно, был конец тогдашней истории. Многие, между прочим, остались недовольны. Потом настали Средние века, этакая прелюдия к новому началу. Его так и назвали — Новое время.

Или, если погрузиться ещё глубже в историю, был человек охотник-собиратель, а потом стал крестьянствовать. Так случилась неолитическая революция — очередное «начало» после очередного «конца» (в данном случае — поздний дриас, последний ледниковый период). Ещё того круче: жили-были полуобезьяны-гоминиды, а потом, в процессе палеолитической революции, 100–200 тысяч лет назад, взял и появился человек современного типа, такой же, как мы с вами.

Это исходы большого масштаба. Но случаются завершения и помельче, например, была Британия владычицей морей, а после того как «победила» в двух мировых войнах, как-то так взяла и кончилась. На её место заступили США, для которых это, несомненно, стало началом.

Но хоть концы истории довольно заурядны, если, конечно, вы вечны и можете считать в столетних, тысячелетних и стотысячелетних ритмах истории, никто не сказал, что они беспроблемны.

Так и сейчас. Все смешалось в доме Облонских. Не иначе как дело идёт к концу. На глазах растёт средневековый по духу и форме халифат. Сошлись в новой схватке сунниты и шииты, хотя конфликт этот уже не раз решался в пользу суннитов, в последний раз — с лёгкой руки британцев и американцев, выступивших на стороне классово близких им аристократов-суннитов против грязных работяг-шиитов. Переигрываются, как в постановке альтернативной истории, и битвы Второй мировой. Тогда не вышло перекроить мир по-своему, но, может, с новым режиссёром и новыми актёрами сработает, если срезать расходы и уложиться в грошовый бюджет. Например, почему бы не заставить бывшего друга-врага воевать и за себя, и за противника. Это, конечно, дешевле, а потому лучше.

Ценность жизни западного солдата была определена во время вьетнамской войны. А теперь и деньги, которые раньше лились рекой, тоже стали важны. Начиная с 2008 года мир завяз в трясине кризиса. Причины неясны, лекарства неизвестны. Доминант усмотрел выход из ситуации в строго однополярном мире. Результат — море новинок: неприкосновенность границ путём их пересмотра; демократия путём запрета свободного волеизъявления и признания переворотов; защита мирного населения путём бомбардировок; свобода прессы через униформизацию мнений. Ничего удивительного, на границе ниши исчезает линейность. Добро пожаловать в параллельную реальность. Будем жить в королевстве кривых зеркал, пока не вырвемся, бог даст, в новую нишу. У неё своя линейность, надо полагать, другая.

А пока участвуем в планетарном флешмобе и дружно поём модную песню перехода. Людишек расплодилось на планете — невпроворот. Пора это осознать и прекратить безобразие, воспользовавшись старыми мальтузианскими рецептами. Сокращение населения может происходить и добровольно — через общее «оголубевание», и принудительно — с помощью ассортимента войн и эпидемий. Планово или стихийно заработала концепция «золотого миллиарда», по сути, выделяющая население Запада (one indispensable nation) в особую категорию. Предположительно, оно достаточно «развито», сознательно и квалифицированно, чтоб доверить ему радение о ресурсах планеты. Всем прочим просьба отойти на вечнозелёные пастбища.

Запад стремится к победе, торопится, пока в его активе не остались одни старички со старушками. Совокупный Восток, наоборот, плодится и размножается. Победа, кажется, близка, за тем перевалом. Запад тяжело дышит, а ветер конца истории треплет седеющие волосы, леденит ужасом душу.

Времени мало, надо успеть, пока периферия слаба и разрозненна. Это бег наперегонки с собой, ибо действие всегда равно противодействию, и давление центра автоматически консолидирует периферию. К счастью, у Запада полно помощников на местах. Никто не знает будущего, поэтому все полны сомнений. Все знают, что у доминанта живут хорошо, но о причинах благополучия спорят. Некоторые уверены, что Запад процветает за их счёт — империя с возу, колониям легче. Другие вкусили консюмеризма и хотели бы крутить любовь с устрицами белон и дальше, хоть с пола в прихожей. Этим всё западное хорошо. Обе точки зрения имеют право на жизнь, но вряд ли вместе и/или одновременно.

Вопрос тем самым поставлен ребром: где будущее, за Западом или Востоком? Можно ли продолжать жить в сегодняшнем мире, намного более благополучном, чем что-либо известное в истории? Если ответ утвердительный, нет сомнения, будет немало желающих заплатить. Если можно купить материальное, наплевать на нематериальное, от собственного достоинства до жизни соседей.

Но не исключено, что сегодняшний мир устраивает не всех. Что имеет Восток помимо того, что он не Запад, а порою его плохонькая копия? Если не «голубеет», то по темноте и неразвитости; если религиозен, то из фанатизма; если против материальных ценностей, то только на словах или из-за неспособности заработать, а уж какой мастак воровать и врать…

 

Крепкое семейство циклов разной протяжённости

Когда наступает конец, остаётся только один вопрос: как выжить? А для этого полезно знать, куда падать и где новое начало.

Начнём со столетних исторических циклов, мгновения для истории. В столетнем масштабе наше время параллельно концу XIX века, где сегодняшние США играют роль тогдашней Великобритании.

В этом масштабе теперешнее противостояние — калька англо-бурской войны. Для тех, кто подзабыл: Британия полностью контролировала мировые финансы, а также морскую торговлю, отрезая куш от каждой сделки, независимо от участников. Появилась, однако, к концу века, определённая проблема с платёжеспособностью системы фунта стерлингов. А у буров возьми и найдись золотишко с алмазами. Взять это богатство на баланс, подумали англичане, маленько разбавить через инновационные банковские операции тогдашнего левериджа (речь идёт о механизме банковского мультипликатора, который позволяет увеличивать денежную массу по сравнению с денежной базой. — Прим. ред.) и проблема решена. Сказано — сделано. В процессе крайне кровопролитной войны, где был задействован пятисоттысячный корпус против 88 тысяч буров, с массовым применением концлагерей для мирного населения и аналогичных прелестей, предваривших наступающий XX век, буров сломали. Золотая система наполнилась искомым содержанием. Она-то и стала основой мировой денежной системы вплоть до Бреттон-Вудса, где фунт был вытеснен долларом.

Казалось бы, знакомая картина. США нужно срочно придать доллару реальный вещественный смысл. Решение напрашивается само: сделать мир однополярным — и все мировые блага, особенно нефть и газ, станут естественным наполнением доллара простым фактом расчёта.

Доминант как «всеобщий благодетель» радеет, понятное дело, не о себе, а о стабилизации и развитии мировой экономики. Если этот фокус удался в своё время Британии, которая в конце позапрошлого века стала держателем мирового золотого стандарта и сохраняла за собой этот статус вплоть до Бреттон-Вудских соглашений, почему бы не повторить комбинацию. Благо и рецепты на Украине и в прочих горячих точках — старые колониальные, проверенные временем: разделяй и властвуй. Когда британцам пришло в голову завладеть сокровищами Хайдарабада, княжества, образовавшегося на территории Индостана в XVIII веке при распаде империи Великих Моголов, они легко справились с задачей. Нашли подходящего туземного претендента на престол, заставили подписать «субсидиарный договор» и поставили над аборигенами в качестве советника британских офицеров. Вам это ничего не напоминает?

Есть и ещё одно важное сходство между событиями «давно минувших дней» и нашим временем. Конец XIX века был началом нового энергетического цикла. Человечество постепенно отказывалось от угля, переходя на нефть, сегодня, в начале XXI века, оно мигрирует от нефти к газу.

Сто лет назад Британия пошла на «дело», и дело удалось. Колоссальной кровью были разбиты буры, наполнен содержанием фунт стерлингов, обеспечено подобие финансовой стабильности. Пошёл неровный и проблематичный, но всё-таки экономический рост начала ХХ века. Он и привёл к мировой войне, спровоцированной нарушением мирового баланса сил и накопившимися противоречиями. Согласно этому однажды реализованному сценарию, США победят Китай и Россию, чтобы худо-бедно стабилизировать весь мир под эгидой «особой» нации (one exceptional nation). Это может открыть путь неуверенному, но бурному росту и новой мировой войне.

Казалось бы, всё сходится, и мы пребываем в рамках столетнего цикла. У США отличные перспективы, по крайней мере, в коротком диапазоне.

Однако при ближайшем рассмотрении сходство размывается. У Британии и в мыслях не было провозглашать однополярный мир, сколько бы она ни работала за кадром над его реализацией. Можно вспомнить Третий рейх, который свято верил в свою исключительность и вполне серьёзно провозглашал её с высоких трибун, но и он не потянул миссию «господина мира», потерпев крах ещё в стадии проекта. Впрочем, случались в истории удачи и на непростом поприще однополярности. Речь, конечно, о Риме, которому удалась исторически беспрецедентная попытка анноны — системы сбора натуральных налогов со всей Ойкумены. Заработала военно-административная машина, базирующаяся на сети проримских городов. Верой и правдой служили региональные элиты мытарями для доминанта, ибо их ярлык на правление зависел от его улыбки. О системном сходстве анноны с сегодняшней глобализацией наша предыдущая статья этого цикла («Крах империи и судьбы Ойкумены», «Однако», 2014, № 175, август-сентябрь).

То есть нельзя исключить, что столетние ритмы в нашем конкретном случае налагаются также и на тысячелетние, гомологичные Риму. А это, как сказано выше, две большие разницы. Поскольку при наложении двух разномерных волн возникают интерференции, и дело совсем запутывается.

 

Столетние циклы против тысячелетних

В рамках тысячелетнего цикла Рим, как известно, развалился. Казалось бы, это дисквалифицирует его как «особую нацию», этакий цивилизационный пик своего времени и объект вольного или невольного подражания на века. Не будем, однако, торопиться с выводами. Рим упал не абы как, а с вершины тысячелетнего цикла.

Согласно академическому консенсусу Рим выделялся в античности как огромный прыщ, превышающий размером и горячечным блеском всё остальное, пятьсот лет до него и пятьсот лет после: экономически, демографически и культурно. Следующим городом-миллионником в Европе стал Лондон в 1800 году.

Как видим, столетние и тысячелетние циклы различаются кардинально. Дело в том, что столетние циклы — очередной шаг поступательного развития в уже известном направлении. А тысячелетние циклы — это полный пересмотр, смена направления. При наложении они, как соломинку, переламывают столетние тренды. Заметьте, что мы пока даже не упоминаем стотысячелетние циклы, о которых будет сказано позже и которым, как можно догадаться, есть чему поучить своих меньших тысячелетних братьев по масштабу безобразий. Представьте, что может случиться при наложении трёх этих циклов — столетних, тысячелетних и стотысячелетних! Это, судя по всему, и происходит сегодня.

В столетнем цикле старые институты сохраняются, они просто усовершенствуются и укрупняются. Развитие идёт пошагово, в основном за счёт развития экономии масштаба (эффекта экономии на масштабах производства). То есть если мы находимся внутри тысячелетнего цикла аграрных обществ, на одном из его мелких столетних отрезков, то преемственность аграрных институтов не утрачивается вплоть до эпохи Рима на пике его могущества.

Но по окончании тысячелетнего цикла, после краха Римской империи, начинается долгий переходный период — Средние века, предвестник совсем иного устройства в Европе, где с наступлением Нового времени начался тысячелетний цикл капитализма. Полный разворот: раньше было аграрное общество и стабильность, отныне — капитализм и прогресс на фоне ожесточённой конкуренции и инвестпроектов.

Новые настроения зародились в Европе в районе IX–XI вв., ещё в процессе её самоколонизации, — поиск прибыли стал импульсом к новым завоеваниям. А на традиционно мирном аграрном Востоке по-прежнему беспокоились о статусах, близости к царю, выживании и прочих привычных ценностях. На Западе правили бал деньги и оружие.

В Европе мотив прибыли слышен уже в Средние века. В конце XI века нашли серебро в Саксонии и Чехии. Эффективность труда возросла, и начиная с времени Великой чумы XIV века крепостничество стало вытесняться экономическими обязательствами. Ещё до этого, в XI веке, заработала военная машина крестовых походов под эгидой католической церкви. В XV веке с открытием Америки появился новый источник драгоценных металлов, и в Европу потекло золото-серебро, монетизируя рынки. Охрана корпоративных интересов в далёких южных морях осуществлялась с привлечением всей мощи европейских государств.

После провала экспансии на азиатском направлении, но удачи на восточно- и южноевропейском, возникла, наконец, работоспособная модификация государственной и экономической модели. Военно-фискальное государство (fiscal-military state) сложилось в Голландии, но институт там пробуксовывал из-за малого размера. Зато он неплохо прижился в Британии; с XVII века финансирование данной модели взял на себя Банк Англии. Облигациями под гарантии госналогов оплачивались частно-государственные кредиты долгосрочных инвестиций, прежде всего во флот. Как видите, процесс перехода непростой и небыстрый. Формирование работоспособной экономической модели растянулось на века.

Однако по мере приближения к классике, то есть к вершине тысячелетней линии, институты капитализма всё чётче, всё массивнее. Конечно же, США, которые и стали вершиной или классикой, много больше и могущественнее Британии, которая всего лишь ступень к их великолепию, как Греция была прелюдией к Риму.

Завершением тысячелетнего цикла становится гигантизм, экстремальный размер с целью максимальной экономии масштаба. Ресурсы уже взяты, можно только оптимизировать снижение расходов за счёт специализации и униформности. Технически это означает глобализацию, подобную позднеримской или нынешней. Наступление периода глобализации означает, что имеющиеся резервы поступательного развития исчерпаны. Однако сама по себе глобализация не гарантирует доминанту успех в деле захвата мира.

 

Когда последний верблюд вдруг становится первым

На вершине линии наступает время чистого хищничества. Но главный хищник, он же доминант расцвета классики, то есть высшей точки данной линии развития, — уже переросток. Ему трудно поддерживать в форме огромное тело, а расти дальше трудно. Вся пища, все ресурсы мира должны идти ему на прокорм. После классики начинается нелинейное развитие Средних веков.

На вопрос, почему развалилась блестящая классика Рима, раньше отвечали популярной сказочкой про жутких внешних злодеев, которые развалили якобы сверхблагополучного доминанта по причине своей особой плохости. Но не будем множить исторические заблуждения о варварских нашествиях. С тем же успехом вирус Эбола или исламский терроризм могут развалить сегодняшние США.

Современные учёные отвергают «варварскую» гипотезу. Дело в том, что самым страстным желанием варваров было желание стать римлянами. Чужеземцев использовали в Риме как аутсорсеров, дешёвую рабсилу — это был древний аналог индийских, китайских, русских программистов или мексиканских уборщиков на службе корпораций США. Римские города существовали не за счёт самовоспроизводства (в хозяйственном смысле). Это был насос, качающий людские и ресурсные потоки с периферии, где тем самым стимулировалась рождаемость.

Есть вполне обоснованная научная гипотеза, что Рим развалился изнутри. По мере того, как богатели сенаторы, беднел народ, общество поляризовалось (что, собственно, происходит и сегодня).

Кроме того что роскошная жизнь одних на фоне нищеты других выглядит аморально, поляризация — верный показатель того, что экономическая система устарела. Всё намного проще. Перевалив через пик, исчезают признаки роста. Работник уже не производит достаточно, чтобы оправдать своё воспроизводство, то есть своё содержание и рождение новых работников, которые уже не нужны. В глобальной давке аутсорсинга растёт конкуренция за рабочие места. Но сжатие занятости подкашивает спрос. Странно, что это называют кризисом перепроизводства. А ведь дело не в том, что кто-то отказался потреблять, просто нечем платить, ибо сжимается платёжеспособность. В столетних циклах это разрешается небольшой встряской. Технологические инновации плюс некоторый пересмотр институтов и их укрупнение решают проблему. Поставили золотую систему под эгидой Банка Англии — корабль мировой экономики, пусть наспех, починен.

В конце тысячелетнего цикла малыми средствами не обойтись. При полном пересмотре устоев караван разворачивается, последний верблюд становится первым. Конец тысячелетнего цикла — это зона экстремальной нелинейности, полного искривления пространства при переходе в новую вселенную. Все накопленные знания становятся ложными, намеренно фейковыми. Они скорее дезинформируют, подталкивают к неверным решениям в ставке на разумность противника, которой нет и не может быть. Работает только знание отстоявшееся, про то, что было тысячелетия назад. Но им не пользуются, снова и снова наступая на одни и те же грабли.

В Риме, например, по мере истощения территории начались войны за установление однополярного мира, ибо не хватало ресурсов. Возобновились войны даже с Персией, противостояние с которой давно было признано бессмысленным. Но, на безрыбье, положили жадный глаз на её доходы от традиционной торговли шёлком. К тому моменту с целью удешевления войн легион заменили федератами, варварами на службе империи, этакой римской версией моджахедов. Но и с этим оказалось не всё гладко. Если солдатам не платить, например, после конца очередной военной кампании, довольно предсказуемо возникают осложнения, типа солдатских бунтов (тому в истории немало примеров — от «Могущественного короля» вестготов Алариха до ИГИЛ). Сенаторы же не хотели раскошеливаться на благо империи, их жадность росла пропорционально их богатству. Ничто не ново под луной: эта модель поведения благополучно дожила до наших дней, теперь она называется «уклонение от налогов».

И что же? Ура и да здравствует?! Империя справилась?! Вроде бы блестящие и невероятные победы Юстиниана вернули Западную Римскую империю и объединили её с Восточной, однако заодно они так подкосили Рим, в паре с вовремя подвернувшейся эпидемией, известной как Чума Юстиниана 541 г., которая ополовинила население, что тёмные племена арабов, выросшие в числе и натренированные на римской службе как проводники и наёмники в Аравии, смогли легко войти в державу, как нож в масло. Две великие империи, Рим и Персия, пали под их натиском в судьбоносном 636 году. После этого Византия, то есть то, что осталось от Рима, два века боролась за элементарное выживание. Кое-как выжила... После неимоверных усилий консолидировалась в более или менее самодостаточную региональную державу из ошмётков старого Рима.

Sic transit gloria mundi!

 

Средние века: ужас и обещание многополярного мира

Средние века, тот самый переходный период, в который мы, похоже, вступаем, представляет собой именно то, за что ратует сегодняшняя Россия. Это многополярный мир. В VII веке исчез Рим как доминант. Вместо него, в процессе интенсивной кройки и шитья границ, встали новые могучие регионы: Дар аль-ислам халифат с центром в Сирии и в опоре на арабские племена; Каролингская империя, которая черпала силу в ежегодных набегах племенного ополчения, легитимизировав себя в союзе с папой римским, под бессильные угрозы и вопли императрицы Ирины; Византия как могучая, но региональная держава, которой удалось отвоевать бедные земли Анатолии и развить там рыночную культуру отгонного овцеводства (шерсть и сыр); Китай мокрого риса и высокотехнологического освоения Янцзы; Индия, втягиваемая в сферу влияния ислама; мир славян, на который медленно, но верно наползали германцы и т. п.

Сегодня, на новой основе, восстанавливаются привычные региональные конфигурации: складывается старая-новая мозаика Евразии; возрождается халифат на труде бесправных мигрантов, новой версии хорошо знакомого рабовладения; и в оппозиции к нему встаёт более просвещённый шиитский мир; растёт Китай.

Это время полного, до основания, пересмотра. Новое начало — tabula rasa. После полного списания старого знания приходится учиться ходить и говорить заново, вновь выяснять, зачем жить, за что умирать, что ценно, что тщетно. В постримской Британии, например, исчез гончарный круг, а Аристотеля и прочую античную мудрость европейцы потом импортировали от арабов, которые продолжили античную земледельческую традицию. Как выяснилось, зря, поскольку европейцы, встав на новую линию развития капитализма, вскоре успешно занялись колониализмом.

 

Закат консюмеризма: право меча — единственный гарант стабильности

Средние века не ассоциируются с картиной всеобщего процветания, и наверное, заслуженно. Демографический рост стал стабильным только начиная с XI века, но уже в XIV веке этот тренд оборвался Великой чумой. Серии угасающих эпидемий сопутствовала экономическая и демографическая нестабильность, безошибочный показатель недостаточной отдачи от территории. Аграрные институты продолжали доминировать и основные прибавки к производству шли от освоения новых территорий.

Отмечено (Findlay Lundahl), что Великая чума 1348 года — это эквилибриум (равновесие) между ценами на хлеб и смертностью (не зря её называют чумой недоедающих). То есть для поддержания демографической кривой банально не хватало еды. Стабильный рост восстановился только к концу XVII века, в преддверии промышленной революции (Великой индустриальной революции). Запад накормил себя за счёт разницы цен между своей индустриальной продукцией и ресурсами извне. Самым главным продуктом стали драгметаллы из Америки. С того момента Запад уверенно занял пост мирового банкира. Периферия стала зависима от поставок денег для внутренних расчётов. Весь прирост шёл в демографию: нужны были солдаты для колониальных войн, переселенцы для мировых зон умеренного климата и администраторы квазигоскомпаний (Ост-Индской и т.п.), которые управляли колониями.

Задолго до этого в средневековых передрягах начисто исчезла память о римском великолепии. Водопровод и канализация исчезли на века, равно как и деликатесы, завернутые в папирус, свободно продававшиеся во всех городах империи. Характерно, что сегодня также назревает перелом в сознании, предвещая закат глобализма. Высший пилотаж современной западной кулинарии — в осознанном отказе от заморского в пользу местного агропрома. Вместо фуа-гра — молочный поросёнок с гречневой кашей или борщ руки мастера.

В Средние века исчез папирус, исчезли импортные яства, вымерли римские города, жизнь перешла в деревню, поближе к еде. На место римской вседозволенности заступили суровые идеологии, густо замешанные на религии и морали. В Западной Европе — христианство, на Востоке — ислам и институт шариата, вытесняя христианство из его колыбели в Сирии, Египте и т.п. Мало кто помнит, что Константин принял христианство, ибо только эта идеология, по мнению византийского императора, могла обеспечить боеспособность армии. Это к вопросу о бесполезности наёмников. Христиане рожали, а римляне нет. После Константина, на средневековом Западе появлялись новые институты, соединяя обломки Римской инфраструктуры епископств с варварскими баронами. Выросло западное право, дитя двух родителей: варварского меча и римского формального делопроизводства на основе воли цезаря. Появилась также демократия, возводимая к воинскому братству.

Право меча и безопасность стали во главу угла в неспокойном средневековом мире, разбитом на укрепрайоны, антитезы римского глобализма. Потеснив римских сенаторов, денежных мешков, тогдашних олигархов, выросла новая аристократия, где лорд шёл в бой с дружиной и клал живот за други своя, ибо без их поддержки и лояльности он был никто. Главной ценностью стала земля, единственное, с чем можно было выжить, важнее, чем деньги, за которые жили и умирали римские сенаторы. Неудивительно, в неспокойные времена деньги легко отнять, а землю можно было оборонять и с неё кормиться. Римский город не имел стен, средневековая крепость ощетинилась амбразурами, защищая самое дорогое, людей и землю. Западная Европа католицизма росла снизу — как система коллективной безопасности владельцев маноров, объединённых в едином пространстве католицизма: один язык, один обычай, один способ рыцарской войны. Так сегодня прорастает и Русский мир.

 

К капитализму от военной демократии эпохи энергетического перехода

Так, на владении землей и распашке бывших неудобий формировалась новая система коллективной безопасности, которая, шаг за шагом, приведёт к капитализму. Леса Европы тяжелы для освоения. Зато навалом энергии — лес, пастбища для коней и прочего тяглового скота, полноводные реки и море. Всё это открыло дорогу к освоению Европы.

С самого начала включился технологический прогресс и связанные с ним инвестциклы. Рынок капитала и рынок труда налицо с 1300-х, с началом пробуксовывания распашек. Нехватка урожайной почвы была компенсирована колонизационным драйвом. Основа его — ускоренный технологический прогресс и технологическое превосходство на базе раннего использования энергии в аграрно несамодостаточном регионе. Еду импортировали, пользуясь разницей цен и ролью мирового банкира с XVI века. Китай настолько зависел от западного серебра, что при недостачах оного начинались вымирание и бунты. Это понятно. Монетизация мелких производителей позволяла специализироваться, увеличивая производительность через разделение труда, растягивало ресурс земли. В Европе, аналогично, смитовское разделение труда доминировало от 1650-х и до 1850-х, когда, наконец, вырос вклад от технологического прогресса.

В итоге победили не лучшие, а другие, как и следует ожидать при нелинейной смене курса. Вместо аграриев вперед вышли индустриалисты. Просто потому, что земля у них была хуже, но зато было нечто новенькое. Техноиндустриальный пакет капитализма был сформирован вокруг использования энергии. Произошёл резкий переход от трудоёмкой ресурсосберегающей пахоты аграрного Востока к трудосберегающему, энергоёмкому производству Запада. Капитализм зародился неспроста. На него появился спрос, когда стало не хватать традиционных источников пищи. Именно оттуда горение мысли, рождение новых технологий, прежде всего предназначенных для войны. Для обслуживания новой реальности была создана и идеология протестантизма.

Исторически новое — это приспособление к освоению новой зоны по мере истощения старой. Грубо говоря, хочется кушать, а кушать нечего. Капитализм вырос как институциональная часть нового техноиндустриального пакета, где нехватка пахотной земли компенсировалась энергетикой. До того энергетические ресурсы недоиспользовались или попросту валялись под ногами: лошадь держали для воина-аристократа, ибо ела она больше пяти китайцев-кули, а работала меньше; нефть и уголь оставались диковинкой в аграрных обществах, даже таких продвинутых, как средневековый Китай.

Истощается зона, слабеет её экономика, нет больше возможности поддерживать демографический рост. Новые труженики не нужны — они не наработают на своё воспроизводство. Начинается выход на неудобья, типа лесов Европы. Пора учиться использовать их особый ресурс для резкого роста производства. В случае успеха можно обеспечить новый демографический рост. Исторически, новый полноценный техноинституциональный пакет для новой ниши вырабатывался в среднем в течение тысячелетия. Сегодня, когда мир находится в стадии кардинального перехода, старые решения не работают.

Тысяча лет — среднестатистическая длина переходного периода, неустойчивой многополярности Средних веков. В Новом времени, с включением технологического прогресса на полную катушку, течение времени убыстрилось. Можно предполагать скоростной проход, укороченные Средние века «всего лишь» в столетие. Но... вряд ли меньше, ибо существует жёсткая функциональность перехода. Нужно списать старое, предложить варианты нового и проверить их на прочность в противостоянии не на жизнь, а на смерть.

Из недавних примеров — Вторая мировая война. В процессе кровавого соревнования между капиталистическими США, коммунистическим СССР и фашистской Германией победили в итоге США, которые и стали доминантом эпохи на основе освоения своей территории. Для тогдашних технологий у СССР зона была холодновата, у Германии маловата, а вот у Америки оказалась в самый раз.

С тех пор ничего не изменилось. У кого зона лучше и пакет продуктивнее, тому и рулить в новом постиндустриальном обществе. Однако по мере усовершенствования технологий экстремальная зона России становится пригодной для освоения — если, конечно, удастся выработать свой адекватный техноинституциональный пакет. Самое интересное то, что классический капитализм на роль такого пакета претендовать уже не может. А что же тогда нас, бедных, ждёт? Диапазон выбора можно проиллюстрировать с помощью идеи социализации собственности.

Любая форма собственности хороша, коль скоро она приведена к социальной форме, то есть обращена в сторону общества и способствует росту его человеческого капитала.

С другой стороны, нет сомнения, что современная экономическая и связанная с ней политическая система являются самыми лучшими на сегодняшний день. Однако по некоторым признакам они могут быть не поддерживаемы.

На ближайшие сто лет открывается не слишком обнадёживающая картина: будет всё острее ощущаться нехватка энергетических ресурсов, добывать их станет всё труднее, социальное неравенство достигнет уровня доиндустриальных обществ.

 

Заползаем в Средние века — уже не там и ещё не тут

Каким же будет новый техноинституциональный пакет? Можно предаться фантазиям, и тогда в воображении всплывают картины железных дорог, проложенных прямо на Луну, летательные аппараты весом легче воздуха и прочие придумки конца XIX века. Аналогичным образом сегодня многие рисуют в своих мечтах некий совершенный капитализм. Ведь он победил, и говорят — навсегда. Но так ли это?

Началом нынешнего кризиса принято считать 2008 год, а первым признаком политического стресса — сентябрь 2001 года. Тем временем при взгляде на статистику, кризис 2008 года заметно бледнеет. То, что реально важно, случилось задолго до него. Де-факто положительные социальные и экономические тренды были сломаны ещё в 1970-х, когда мир испытал «неф-тяной шок». США деиндустриализировались и перешли на финансово-милитаристские рельсы, раздувая экономию масштаба глобализации в лихорадочном порыве снизить расходы.

Золотой доллар упал и был заменён долларом по декрету (fiat money), который надо было наполнять мировыми товаропотоками, от евродоллара к петродоллару и далее. По мере замены «синих воротничков» «белыми» сократилась относительная доля заработной платы в ВВП Запада, включая США. Это ударило по потребительскому обществу, которое до этого подпитывалось ростом доходов. Это важно, поскольку обеспеченный средний класс был основой основ западного мира и главной причиной его привлекательности для народов мира. Параллельно стал расти коэффициент Джини, индикатор социального расслоения, фактор, который, казалось, остался в прошлом.

Между тем традиционные ценности Запада — демократия, верховенство закона, свободная пресса и пр. — основаны на собственности. Разрушение общества массового благосостояния подрывает и эти основы основ западного мира. Но странным образом вплоть до кризиса 2008 года перелом трендов оставался незамеченным. Падение зарплаты компенсировалось занятостью женщин, дешёвым кредитом, падением цен на ширпотреб после начала глобализации.

Так что до сих пор у Запада нет реальных конкурентов, и многократные предсказания его упадка были сильно дискредитированы. Вера в капитализм как светлое будущее всего человечества питает молодёжные протесты и «цветные революции», сегодняшнюю версию колониальных войн.

Как видим, с масштаба столетних и тысячелетних циклов вопрос о будущем не решить. Пришла пора переходить на обещанное рассмотрение стотысячелетних.

 

Планетарные пределы освоения

Исторической науке известны три демографических взрыва, которые были связаны с появлением новых техноинституциональных пакетов освоения пространства и ресурсов в процессе расширения человечеством своей видовой ниши на Земле. Для анализа этой взаимосвязи важны не абсолютные цифры прироста (они только затуманивают смысл), а относительный рост народонаселения планеты. Выводы получаются, мягко говоря, неожиданные.

Вопреки популярному мнению наиболее разительны результаты так называемой палеолитической революции, когда появился человек современного типа, то есть наш с вами предок. Это самый важный переход. В процессе палеолитической революции, на пути в верхний палеолит, вид homo sapiens sapiens размножился от первоначальной малой группы из 100 человек до несколько миллионов (Mellart). Это рост в четыре порядка. Сейчас считается доказанным, что видообразование произошло в Африке, примерно 200–100 тысяч лет назад. Именно там началось ускоренное воспроизводство вида, указывающее на совершенство его техноинституционального пакета. После потепления 80–60 тысяч лет назад вспухшая людская масса попёрла по планете, как переросшая опара. В процессе неолитической революции скачок был несколько менее драматичен — этак на три порядка. А вот индустриальный скачок, разрекламированный до небес как основа доминации Запада и начало гиперболического роста кривой народонаселения, — это жалкие два порядка.

Подчеркнём, это самый бурный этап стотысячелетнего цикла, его запоздалое, но бурное цветение. Эволюция выдает на-гора. Наш вид заполонил всю планету. Наше благосостояние достигло пика, ибо современный расцвет капитализма американского образца представляет собой классику не только в тысячелетнем диапазоне, как сказано выше, но также и в стотысячелетнем. Это высшая точка развития человечества, если отсчитывать от его начального формирования в верхнем палеолите.

Что дальше — неизвестно.

 

Рождение семьи и человечества на рубеже верхнего палеолита

Освоение Земли близко к границам возможного. Но остались отдельные богатые куски. Один из самых лакомых — Россия и прочие экстремальные территории, за которые и разгорается сегодня отчаянная ресурсная битва. После этого начнётся схватка за космос. Если оперировать столетними циклами, освоение космоса соответствует эпохе Великих географических открытий, которая последовала за этапом Средних веков.

На языке стотысячелетних циклов дело выглядит ещё серьёзнее. Мы находимся на пороге своего рода нового палеолитического перехода, закончившегося рождением человека современного типа, то есть нас с вами.

Почему же наш вид выжил? В чём наше кардинальное отличие от прочих гоминид. Они исчезли, а мы размножились. Были они слабее? Нет, неандерталец был крупнее и не в пример сильнее. Кроме того, в течение тысячелетий оба вида жили в близком соседстве. Оказывается, орудия их были сопоставимы. Неандертальцы охотились на крупного зверя и потребляли порядка пяти тысяч калорий в день, примерно в два раза больше, чем человек современного типа, который был всеяден и питался больше корешками, чем крупной дичью. Неандертальцы, говоря современным языком, жили богаче.

В чём же секрет? Группы неандертальцев были намного меньше и нестабильнее, чем группы наших предков. Похоже, что в институте родства. Анализ захоронений показал, что возрастная структура групп серьёзно различалась. У неандертальцев во время опасной охоты, где на зверя нападали в открытом бою, гибли молодые люди, то есть наиболее ценная часть популяции. Старики практически отсутствовали, мало кто доживал до преклонных лет, детей было мало. У наших предков ситуация противоположная: в захоронениях полно детей и стариков и намного меньше молодых. Это указывает на резкое снижение расходов на размножение.

Спрашивается, в чём тут дело? Оказывается, у млекопитающих существует жёсткое ограничение, молодняк выкармливается грудью до достижения веса в четыре с половиной раза больше веса рождения. Это можно заметить у млекопитающих любых размеров — от мышей и до слонов и китов. Но... не у человека, для которого это означало бы лактацию до семи лет. Такого практически не бывает даже в самых примитивных обществах охотников-собирателей, где средний срок лактации не больше трёх лет. Барри Богин в работе «Рост человечества» (Barry Bogin, The Growth of Humanity, 2001) именно в этом усматривает корень эволюционного преимущества наших с вами предков. Простая причинно-следственная цепочка: сокращение лактации увеличивает производительность женского труда, а также и рождаемость.

При наличии пищи расширенное воспроизводство гарантировано. Спрашивается, кто оплачивает наш рост с четырёх до семи лет? Как выясняется, это общество, которое взяло на себя бремя, слишком тяжёлое для одной матери, и перераспределило его на всех своих членов. Тем самым наш вид неожиданно достиг колоссального эволюционного преимущества простым актом резкого удешевления воспроизводства за счёт экономии масштаба.

Таким образом, древние греки были абсолютно правы. Именно рождение Зоон Политикон (ζφ ˜ον πολιτικόν) — «общественного существа», по Аристотелю — и стало источником демографического бума. С этого момента человеческий вид находится в ситуации хронической перенаселённости. Это принципиально невозможно в природе, где ресурсные ограничения немедленно приводят к жёстокой коррекции. То есть сама возможность поддержания перенаселённости, появление такой возможности — революционное событие. Де-факто это выход из животного мира, где запрет на перевоспроизводство ненарушим по физиологическим причинам.

 

Экономия масштаба на службе воспроизводства и коллективной безопасности на базе солидарности

Богин утверждает, что ключом к экспансии человечества как вида стало введение дополнительной возрастной категории детства вдобавок к трём возрастным категориям животных: младенчества, подросткового возраста и взрослого производителя. У человека возник институт семьи. Уход за ребёнком в отличие от младенца, которого кормила грудью мать, был переложен на старших детей, организованных в возрастные группы под присмотром стариков. Тем самым появление категории детства вызвало появление симметричной категории старшего возраста, не способного на собственное воспроизводство.

Это колоссальная инновация. В природе нет менопаузальных самок, они бесполезны и антиэволюционны. У человека они обрели жизненно важную функцию, облегчив бремя воспроизводства. С освобождением матери выкармливание ребёнка было переложено на зарождавшееся общество в форме расширенной семьи. У неандертальцев, судя по слабому присутствию детей и стариков, этого не произошло. Воспроизводство для них оставалось исключительно дорогим, как и свойственно в природе крупным хищникам.

У наших предков произошёл качественный скачок. Воспроизводство было удешевлено за счёт системы взаимных социальных обязательств. Общество, расширенная семья, де-факто кредитовало своих членов и взяло часть издержек по воспитанию на себя, удешевляя и убыстряя воспроизводство в процессе построения сети коллективного социального страхования. Мать была освобождена для производства и ускоренного воспроизводства, сокращая интервал между родами. Ребёнок оплачивал этот кредит ответными обязательствами заботы о стариках. Как в сказке о крестьянине, который делил урожай на три части: давать в долг, отдавать долг и себе с женой.

Семья тем самым сделалась основным институтом очеловечивания, дополнительным уровнем защиты, который стал базой эволюционного преимущества человека над животными. Старики стали первыми администраторами, создав основу для ускоренного накопления и передачи знаний, а также очагом первичной экономики по мере того, как росла роль обмена, переработки и хранения. Прототип торговли, которая родилась как взаимовыгодный обмен вместе с современным человечеством.

В этой связи становится объяснимой нарастающая знаковая атака Запада на семейные институты и воспроизводство. Если смотреть с высоты стотысячелетних циклов, это показатель приближающегося конца человеческого рода, всегда выживавшего благодаря семье и взаимным обязательствам. Если не бояться громких слов, ослабление системы коллективной безопасности в обмен на ускоренное потребление — это показатель банального расчеловечивания. Технически новый процесс видообразования разворачивается в период Нового средневековья, в нарастающей волне социальной дифференциации и формирования новых социальных видов. А в будущем, с появлением технических возможностей, возможно, и новых биологических видов. С ускорением времени возрастает и реальность таких перспектив.

Опять-таки в этом нет ничего удивительного. Собственно, отмены старых институтов и следует ожидать в масштабе стотысячелетнего цикла рождения и перерождения во что-то совсем другое. По идее, именно вторая ипостась человека может запустить новый стотысячелетний цикл. Освоение экстремальных территорий должно подготовить нас к прыжку в космос, где можно освоить новые просторы.

Каким должно стать второе человечество, если, конечно, гипотеза о нём верна? Несомненно, лучше нас. Но лучше — в каком смысле? Сильнее? Умнее? Кибернетичнее? Есть ещё предположение, что попросту монолитнее — в истории прослеживается тенденция к консолидации перед лицом нового вызова: например, братство воинских дружин на заре развития Западной Европы или, ещё того лучше, сплочённость наших предков. Исследователей бушменских народов сан-кун, которые считаются наиболее близкими к начальному homo sapiens sapiens, поражает полное отсутствие конкуренции. Мальчики тренируются, бросая ножи, и никому не придёт в голову хвастать удачей и смеяться над другими. Они просто делятся удачными приёмами. Цель — увеличить общее количество еды, а не хватать самый большой кусок. Последнее не имеет смысла: в скудных условиях всё делится поровну.

Если опираться на историю, можно ожидать от будущего человечества возникновения самых разных вариантов, прежде всего с добавлением новых элементов в старый вектор: «богаче, технологичнее и т.п.». Неандертальцы были сильнее, прожорливее, в то же время их нельзя было назвать глупыми или бессердечными. Судя по заботливым захоронениям, они тоже любили своих немногочисленных детей и страдали от потери. Однако в отличие от подвида homo sapiens sapiens неандертальцы не выработали адекватного механизма выживания, не говоря о расширении своей ниши, — и в результате исчезли. Сегодня аналогичное развитие по инерции к улучшенному настоящему (а не к качественно иному будущему) богато представлено кибернетическими фантазиями в компьютерных играх.

Однако как мы уже выяснили, в истории выигрывает не тот, кто продолжает гнуть уже исчерпанную линию развития.

Поясним это ещё одним примером. В столетних циклах хорошо заметна разница между странами, которые мы называем «нео», и будущим лидером, который «пост». Нео — это страны, которые быстро росли, такие как халифат и т.п. Для них было всё готово, последний штрих — и всё заиграет. Например, в условиях сжатия производства в эпоху поздней античности совсем исчезли из обихода деньги. Не только в Персии, где золото традиционно оседало в сундуках шаха, но также и в Риме, который начинал как рыночное общество средиземноморского образца. Как ни странно, молниеносный экономический взлёт арабов после победы над Персией и осколками Римской империи легко объяснить их примитивным племенным устройством. Деньги были грубо изъяты из сокровищниц, где они не участвовали в производстве, и розданы как военная добыча членам племени, согласно иерархии. Это и оказался путь, ведущий к расцвету. Деньги хлынули на рынок, где стимулировали производство. Добавьте к этому священный долг халифа строить оросительные системы, а также поощрение аграрной специализации и культивации новых рыночных культур, вроде сахарного тростника, лимонов, манго и т.п., и вот — налицо рост товаро-оборота. Халифат начинает цвести первым среди средневековых региональных конкурентов. Он цветёт настолько бурно, что становятся нужны люди, которые раньше вымирали. Идёт активная скупка рабов в Западной Европе. Их сажают на землю в процессе её освоения. Халифат — это улучшенная и усовершенствованная римская система с поощрением специализированного знания, в нашей терминологии «нео», напоминающая различные региональные версии олигархата и корпоративизма современного западного образца. Неудивительно, что Восток разросся первым, но также быстро и угас, поскольку его развитие де-факто шло за счёт старого техноинституционального пакета крупной латифундии и моря мелких производителей-крестьян.

Поэтому сейчас следует ожидать увеличения, а не сокращения лояльности, солидарности, роста сплочённости и организованности коллектива, построения всё более мощных коллективных систем безопасности. Исторически общество вкладывало в своих членов «по нарастающей», чтобы траты позднее окупились за счёт скачка производительности. Подключается к делу экономия масштаба. Несмотря на ярко выраженное капиталистическое кредо, даже США получили начальный импульс от системы общественного образования и до сих пор поддерживают целый ряд соцпрограмм. Основную выгоду имеют бизнес-классы, как это продемонстрировал посткризисный стимул, с массивной помощью, направленной на доверенные банки и крупные корпоративные структуры.

В здоровом человеческом обществе именно социальная мотивация увеличивает интерес к своим братьям по крови, подрывая коллективизмом принцип равнодушных: моя хата с краю. Герой книги Эдуарда Успенского Оранжик отказывается умирать за Родину, за её леса и поля, поскольку, если он погибнет, ему эти леса и поля уже не будут нужны. А ведь в течение десятков тысяч лет человек социальный полагал естественным идти на жертвы, потому что поля нужны его соплеменникам. То есть по большому счёту ему самому в его жизни после смерти.

 

Выводы: сначала плохие новости

Сказка — ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок. Так что же всё это безобразие означает здесь и сейчас?

Есть новости хорошие и плохие.

Начнём с плохих.

В своё время скромная группка в сто человек современного типа вышла на обобщённую опушку где-то в обобщённом Сахеле. Не встретив непреодолимых препятствий, начала распространяться по планете, которая оказалась практически пустой зоной для освоения. Сапиентные современники ничего не могли им противопоставить. От них остался лишь некий вклад в наш генетический материал, сохранившийся по сей день.

Так начиналось трудное, но сладкое детство человека. С тех пор было освоено несколько принципиально разных типов среды. Из охотника-собирателя человек превратился в пахаря, потом в индустриалиста. Это приблизительно соответствовало освоению континентов: охота в Африке, пахота в Азии, индустрия в Европе. Похоже, наш вид уже прошёл через положенную ему линейку возрастов, дошёл до пика зрелости, и сегодня его время заканчивается по мере того, как завершается освоение Земли. Ещё остались отдельные лакомые кусочки, прежде всего в экстремальной зоне Евразии. Но уже начали говорить, что ожидается остановка роста, высока вероятность того, что благосостояние упадёт до критического уровня среднестатистической бедности. Предсказывается значительная социальная поляризация на уровне доиндустриального периода. Высший пик первого человечества, видимо, пройден прямо на наших глазах. Консюмеристское общество США стало вершиной потребления; другим, вероятно, такого уровня уже не достичь. Да и непосредственным потомкам нынешних американцев, наверное, тоже.

Однако даже эта мрачная картина может оказаться на поверку радужной. Возможно, мы недооцениваем степень опасности и масштаб бедствия. Прошлое предупреждает о невероятной хрупкости классики на всех уровнях её яркого, но горячечного блеска. Сегодня мы стоим на вершине классики во всех возможных временных диапазонах: от столетнего до тысячелетнего и стотысячелетнего масштаба. Можно ожидать серьёзных потрясений.

Традиционно классика разбивалась от перенапряжения, сгорая в социальных конфликтах, войнах и эпидемиях. После её лихорадочного и обильного цветения начиналось катастрофическое прореживание того многообразия форм, которое было порождено и выжило в её изобилии. Выживали немногие, как та начальная сотня в Сахеле. На их основе и начиналась следующая линия стабильного роста.

Если верить в устойчивость паттерна, впереди длительный и крайне тяжёлый период нестабильности — с возможностью масштабных вымираний в войнах, революциях и эпидемиях. Линии фронта уже прочерчены, а тактика и стратегия «обкатывается» на региональных плацдармах начала третьей мировой. С одной стороны, мировой олигархат, опирающийся на мировых радикалов, этакие, по Толкиену, светлые эльфы в союзе с ордами орков из нациков и сектантов. С другой стороны, массы работяг-гномов, которых с трудом, но выкурили-таки из заводов и шахт.

Войну развязывают эльфы, спящие и грезящие о мировом господстве. Будь то в Риме или сегодня, аннона возникает не просто так, а ради блага человечества. Просто административное внешнее управление тающими богатствами вселенной устраняет региональные злоупотребления (так называемую коррупцию) и оптимизирует использование ресурсов. Однако в «оптимальном» мире, живущем «по правилам», гномы не нужны, как не нужны их семьи, чувства, дружба и любовь. Это неэффективно, ибо планетарные территории освоения на исходе, работать негде и незачем. Если работяги хотят выжить, сохранить семьи, дружбу и любовь, им приходится сражаться. Права не даются, они отстаиваются.

Нельзя, впрочем, ожидать полного счастья и от выхода в космос, даже если таковой произойдёт и окажется успешным. Допустим, что освоение последних земных, а также новых звёздных территорий решит многие современные проблемы и даст новые источники пищи и новые смыслы жизни по мере роста новых форм солидарности. Но гарантированно появятся другие проблемы. Многие из них сегодня неизвестны. Это иллюстрируется переходом к оседлости и агрикультуре. Согласно современным данным, древнеегипетский крестьянин сидел на крайне ограниченной диете, в основном из хлеба и лука. Он сильно измельчал по сравнению с палеолитическим молодцем, лихо метавшим копья среди антилоп в саванне. В процессе первого эпидемиологического перехода, связанного с близким контактом с домашними животными, у крестьянина появился сонм новых болезней. Именно животные подарили нам туберкулёз, грипп, оспу, бруцеллёз, чуму и многое другое. Зато хлеба и лука стало много, демографический рост ускорился и стабилизировался. А за ценой не постоим...

Точно так же и сегодня можно ожидать соответствующих пряников, например, повышения выживаемости. Но и плата за удачу может быть высока. Экстремальный холод или того страшнее — звёздная радиация. Понятно, что вопросы о прибыли, выгоде и т.п. выглядят просто неуместными на фоне банального процесса выживания. Солидарность тут — единственный ключ к успеху, если таковой действительно возможен.

 

А теперь хорошие новости

К счастью, дело не безнадёжно. Даже в самые тяжёлые времена упадок не повсеместен и крайне неравномерен. Одни камнем идут ко дну, но другие, наоборот, растут и процветают. Например, исследования Европы XVI века демонстрируют практически нулевой рост. Но при переходе от средних значений к деталям выясняется: почти все в минусе... на фоне сильного роста городов атлантического побережья. Начиная с 1500-х это единственный развивающийся регион в связи с началом освоения Атлантики.

История капризна и имеет любимчиков, которые — случайно или намеренно — оказались в правильной зоне, готовые к её освоению. Им везёт. За это везение и идёт борьба.

Сегодня Россия выделяется как одна из наиболее перспективных зон нового освоения. Её территория экстремального климата полна природными богатствами, прежде всего энергией, ключевым элементом в освоении Севера. Российская земля была не по зубам технологиям прошлого века, но теперь наконец-то открывается для полноценного освоения. В случае если по каким-то причинам русские не смогут, ею овладеют другие — свято место пусто не бывает.

До сих пор казалось, что русские не потянут. В России с огоньком работали над сломом старой системы и интеграцией в изживающую себя систему классики. Хорошо известное старое ухудшалось местным колоритом, ещё больше снижая конкурентоспособность результата.

Однако вмешалась удача. Будущему лидеру везёт. Разворачиваются эпохальные события, хотя они и выглядят достаточно трагично.

В процессе загнивания и развала старой системы мировой коллективной безопасности в России прорезываются ростки системы новой. Не исключено, что новый техноинституциональный пакет формируется в самом неожиданном месте, среди бомбардировок Новороссии. Именно там возникает новая система коллективной взаимопомощи, где ополченцы идут на самоубийственный штурм донецкого аэропорта, чтобы защитить «мирняк» от обстрела; где бабушка бредёт среди взрывов, но не боится, потому что рядом «свои» хлопцы. И — чудо из чудес — прорастает новая доктрина, порицающая пьянство, матерщину, мародерство. Казалось бы, исконно «русские» черты, а на самом деле — результат разрухи и невостребованности. Новая система коллективной безопасности Русского мира совершает, казалось бы, невозможное, невозмутимо вбирая в себя осетин, абхазов, чеченцев, армян и любые другие традиционные народы. Все принимаются как свои, если, независимо от веры и национальности, отрицают фашизм и разделяют принципы бытовой морали. Эти привычные, казалось бы, «не убий, не укради», в которых вдруг стали сомневаться.

Как показывают примеры прошлого, на пороге Нового времени рождается особая доктрина войны, ибо нежные ростки нового на привлекательной территории освоения приходится защищать. В европейские Средние века такая доктрина сложилась на основе военной дружины. Объединение дружин под эгидой католической церкви создало латинский мир. Новая система коллективной безопасности оказалась спасительной для Европы того времени, захолустья на мировых задворках. Вражеские набеги удалось остановить после битвы 955 года при Аугсбурге (Г. Дельбрюк называет Аугсбургскую битву первым германским национальным сражением против внешнего врага. Несмотря на то, что немецкие рыцари были окружены, а противник — венгры-кочевники — имел серьёзное преимущество в численности, победа была одержана немцами за счёт лучшей организации, сплочённости и высокого морального духа. По историческим свидетельствам, всё германское войско накануне битвы целый день постилось и молилось. — Прим. ред.) На защищённой территории появились руки для её освоения и условия трудного, но бурного по тем временам роста, произошёл взрыв рождаемости. Ещё более выразителен пример человека современного типа (homo sapiens sapiens), который стал доминантным видом на планете за счёт коллективизма.

Новороссия не только рождает новую боеспособную армию. Она также формирует доктрину Русского мира. Потенциально это источник перерождения общества благодаря новой системе коллективной безопасности, созданной силами всего общества. В случае удачи риски для каждого человека резко снизятся за счёт включения экономии масштаба. Честность, порядочность — казалось бы, давно отжившие понятия традиционного общества, потерявшие функциональность в «кидалове» турбокапитализма, — в самом деле критичны для бизнеса. Это путь к снижению транзакционных расходов, которые при господстве «фальшивок», «фейков» вырастают в недопустимо огромные. Технологический пакет складывается параллельно с институциональным. Особо трудная зона освоения требует творческого мышления, освобождения из плена стандартов. Россия готова к этому по праву рождения в трудной зоне. В нашем активе — многовековой опыт: от смекалки Левши до современных средств радиоэлектронной защиты.

 

Вам выбирать, господа!

Но, как известно, даже самые блестящие перспективы могут разбиться о трудности реализации. Как показано выше, в переходный период риски вырастают до недопустимого уровня. Самым ценным товаром становится безопасность. В случае удачи работающая система коллективной безопасности найдёт значительный спрос самых разных групп из мировых зон риска. Их опыт, знания и связи могут оказаться критическими для выживания Русского мира. Некоторые потенциальные союзники очевидны — например, староверы и соотечественники за рубежом. Они близки культурно, богаты опытом и готовы делиться. Россия пока не использует этот ресурс в отличие от, скажем, Китая, где важность его осознана вполне.

Но есть также и неочевидные примеры, доказывающие необходимость кардинального пересмотра старых шаблонов. Например, сионистские финансовые круги. Казалось бы, однозначно недоступная и не слишком дружелюбная группа. С одной стороны, помнят о погромах; с другой — ищут суперприбыли, пускай на чужой беде. Но хороши они или плохи — опасности современного мира открывают путь к пересмотру въевшихся стереотипов.

Сегодня найдутся охотники заплатить за новую землю обетованную наподобие Биробиджана, надёжно защищённую Россией. Можно предсказать высокий спрос среди израильских кибуцников и их состоятельных соплеменников, способных осилить долгосрочные инвестпроекты освоения. России нужны влиятельные друзья, а еврейские общины сильны и многочисленны.

К нетрадиционным, но естественным друзьям также можно отнести традиционный ислам. Сегодня, например, трудно найти бόльших патриотов России, чем Кадыров и многие его соотечественники. Ибо православие разделяет с исламом традиционные ценности семьи и коллективизма. Это почва для взаимовыгодного сотрудничества на платформе евразийства. Те же причины толкают нас в сторону Китая, на Восток и Юг, к альтернативе многовековой ориентации на Запад.

Одним словом, у России немало сильных карт, и среди них, как ни странно, санкции. Открываются возможности для реиндустриализации, хотя, конечно, не факт, что их удастся использовать.

Сегодня Россия зажата в клещах импортозависимости, низведена до статуса ресурсного придатка. Санкции — шанс на внутренний спрос, на потребность в значительном трудовом и творческом потенциале российского общества. Это ключ к внутреннему саморазвитию и освоению одной из самых привлекательных территорий планеты — с чистой землей и водой, разнообразными природными богатствами.

Так что линия фронта уже обозначена, и элитам придётся выбирать сторону. Перед ними два пути: лояльность своей стране или международному капиталу под контролем доминанта.

Выбор элит решает как нашу с вами, так и их собственную судьбу. Возможных результатов опять-таки два: мировая война на фоне социальной революции и гражданской войны при продолжении бегства капитала или внутренний социальный мир и рост мощи на основе крупных инвестпроектов.

Новороссия указывает вектор роста. Он подтверждается историей. Современный Запад мотивирует сверхпотреблением. Но начинал он не так и черпал силу в воинском братстве и лояльности. Чтобы выжить, пора возвращаться от отчуждения shareholders к мотивации stakeholders (речь идёт об отличиях так называемого «рейнского» капитализма от англосаксонской модели капитализма: в первом случае владельцы бизнеса (stakeholders) сами же и управляют им; во втором случае владельцы акций (shareholders) отчуждены от процесса управления, который осуществляют наемные менеджеры. — Прим. ред.). Те, кто работает на себя, а не «на дядю», мотивированы коллективным социальным соглашением, с правами и обязательствами. По вкладу и воздастся. Все прочие проблемы, даже очень важные, могут быть решены в рабочем порядке.

Вам выбирать, господа!