Распад империи нынешнего доминанта сопряжён с отказом от глобализации в пользу регионализации. Впереди человечество ждёт Новое средневековье — переходный период к техногенной эпохе. Россия должна предложить новую цивилизационную модель для Евразии в качестве альтернативы варваризации и тем обеспечить своё выживание и развитие.

Краткие ответы на вопросы

Для начала ответы на вопросы — коротко, с дальнейшим обоснованием.

  1.  Будут ли санкции? — Да.
  2.  Что делать? — Стремиться обеспечить региональную самодостаточность в рамках Евразии.
  3.  Почему? — Активизируется борьба за источники натуральной ренты конца индустриальной эры. Это гомологично началу Средних веков после крушения Римской империи, высшей точки аграрной эры. В рамках более мелких столетних циклов можно увидеть параллель с концом XIX века и жестокой войной за золото буров как основы британского фунта стерлингов. Сегодняшнее чёрное и голубое золото — нефть и газ, наполняющие доллар.
  4.  В чём суть процесса? — Обостряется социальный конфликт между мировыми элитами, состоящими на службе у доминанта (доминирующей мировой силы. — Прим. ред.), и массами. Выбор невелик: либо «золотой миллиард» (для богатых) + крайне малая занятость, либо продолжение демографического роста (для масс) + рост занятости за счёт освоения сперва экстремальных регионов вроде Арктики, а затем выхода в космос.
  5.  Возможно ли возобновление роста? — В принципе, мир, в том числе и США, богатые ресурсами, стоит на пороге роста. Мешают процессу старые институты доминанта, защищаемые им до конца. Впереди развилка: рост на новой основе или стагнация и войны на старой. Пока институты сильнее экономики. Рад бы в рай, да долги не пускают — такова буквально ситуация доминанта.
  6.  Чем сердце успокоится? — Регионализацией, то есть консолидацией больших регионов — Евразии, Америки и т.п. Грубо говоря, идёт поворот с Запада на Восток, от мест, где рост прекратился, к новым точкам роста. Специфика регионов как антитеза униформности глобализма. Возникает и вторая антитеза — глобализационные элиты и локальное население, мотив прибыли против социальных проектов.

Глобализация сделала важнейшее дело — распространила по миру цивилизационную модель США как высшее достижение индустриальной эпохи. Однако если опираться на исторические аналогии (Рим тоже был крайне успешным глобалистом), рост эффективности глобализации после прохождения её пика — это путь в никуда. Начинается сжатие общих объёмов мирового производства, которое выживает только в особых регионах сверхвысокой натуральной ренты, как Китай сегодня или Египет в древности. Все прочие, включая доминанта, стоят. Наиболее наглядный пример — Детройт, жертва аутсорсинга. Поскольку институты доминанта всё ещё крайне сильны, ситуация status quo может затянуться — вплоть до полной остановки, возможно, катастрофичной, как это случилось в Древнем Риме.

В условиях роста натуральной ренты будущее проглядывает на Востоке, в новых регионах мирового роста, богатых ресурсами и людьми. В то же самое время институты закрепляют модель Запада, где рост затухает как демографически, так и экономически. Впереди — через кризисы, войны и революции — переход от трудосберегающей модели Запада к ресурсосберегающей модели Востока.

 

Где будущее?

Для тех, кто сомневается, что демографический рост является плюсом для страны, а не минусом, предлагаем совершить краткий экскурс в историю. Западная Европа вышла на демографический рост во второй половине XVII века, когда прекратились периоды голода и эпидемий и связанная с этими явлениями массовая гибель людей. Согласно модели демографического перелома при снижении смертности с сохранением рождаемости образуется демографический бонус. Со временем рождаемость падает, порою одновременно с ростом смертности. Это значит, что демографический бонус растрачен.

Строго в соответствии с этой моделью Европа росла с конца XVII и по конец XIX века, как раз пока у неё в запасе был демографический бонус. Население Британии увеличилось за XIX век в четыре раза. В XX веке лидерство перешло к США, численность которых выросла в пять раз. Китай совершил свой экономический рывок во многом за счёт демографического бонуса конца XX века, бонуса, который к сегодняшнему дню истрачен почти полностью. Продолжается рост Востока, где налицо падение смертности и уже пошло падение рождаемости. Это свидетельствует о невероятной ценности демографического бонуса. Только отдельные страны способны его растянуть на годы, создавая благоприятные условия, — именно такие страны могут возглавить гонку.

С затуханием естественного демографического драйва доминанта включается механизм его подпитки со стороны периферии, в которой смертность падает по мере распространения цивилизационных стандартов. С ростом периферии центр слабеет и теряет контроль над её демографическим бонусом. Периферия захлестывает центр, начинается процесс варваризации.

Примерами являются периоды экспансии Римской империи или современного Запада. Центр в том и в другом случае привлекал людей с периферии, фактически лучшие кадры, заманивая их возможностями воспользоваться социальными лифтами и подняться на верхние этажи общественного здания. Происходила романизация (во втором случае — вестернизация) окраинных, провинциальных элит. Когда центр переставал расти, социальные лифты застревали, затрудняя романизацию (вестернизацию). Начинался период варваризации, которой был отмечен завершающий этап истории Древнего Рима и признаки которой отчётливо видны сегодня на Западе.

В качестве альтернативы новые регионы роста, обладающие большой территорией для освоения, могут предложить периферии привлекательные условия социальной мобильности и тем вовлечь в свою цивилизационную орбиту её, периферии, лучших представителей. Сегодня перспективна Евразия, где есть и страны демографического бонуса, и страны, способные грамотно воспользоваться этим бонусом в процессе освоения своей богатой территории. Нужна притягательная цивилизационная модель как антитеза варваризации. Россия с её многоэтническими элитами имеет колоссальный исторический опыт вертикальной мобильности, а также территорию освоения. Наилучшие шансы — у «золотой середины» евразийского регионального самосознания, между двумя опасными крайностями — глобализационной и узкоместечковой. Глобализация ведёт к нелояльности элит, а узкий национализм стопорит социальные лифты евразийскости, в крайних случаях это фашизм. Крайности сходятся.

 

Вперёд к Средним векам

Чтобы осознать масштабы происходящего, стоит посмотреть на него с высоты птичьего полёта. Мы прошли высшую точку индустриальной эпохи массового производства конца XX века. Модернистский проект завершён индустриальной классикой массового общества Америки. Впереди Новое средневековье, длительный переход к новому и непонятному, именуемому техногенной эпохой.

Это значит, что привычные правила уже отменены и о них можно забыть. Новых пока нет, они создаются на коленке. Уже сейчас многие западные учёные видят, как возобновляются процессы социального размежевания на уровне прединдустриальной эпохи. Размывается средний класс общества потребления, одновременно растёт число бедняков и супербогачей, так называемых «однопроцентников» (верхний 1%). Вследствие этого менее значимой становится идея демократии, а вот авторитаризм и тоталитаризм всё более востребованы — не только на периферии, где насаждение демократии извне продолжает буксовать, но также, что особо тревожит экспертов, и на Западе.

Основной удар (по мере замедления экономического роста) приходится по среднему классу. Старт этого процесса датируется семидесятыми годами прошлого века — тогда начала падать доля зарплаты в ВВП. После кризиса 2008 года размывание среднего класса ускорилось по всему миру, с неким отставанием на периферии, где этот социальный слой возник позже. Об уютном семейном европейском домике можно забыть.

Мир меняется. С падением роли производства растёт значение натуральной ренты. Исторически это означало войны за контроль над землёй и ресурсами. Результат — переход от глобализации к регионализации, ибо богатство сосредоточено в регионах. Это приводит к пересмотру норм («уж виноват ты тем, что хочется мне кушать»).

В прошлые Средние века глобалистский мир позднего Рима развалился на феодальные владения. Внешняя причина была довольно неожиданной — богатства римских сенаторов росли по мере увеличения их рентной собственности по всей Ойкумене. Утратив интерес к родине в условиях глобализации, они отказались платить за оборону Рима. Это был этакий аграрный аналог нынешних транснационалов. По мере роста богатства и власти последние тоже перестают быть лояльными к своей стране и уклоняются от налогов, требуя при этом защиты государством своих бизнес-интересов.

В Риме, чтобы срезать расходы, легионы были заменены варварскими Federati (тогдашними ЧВК — частными военными компаниями). Результат оказался предсказуем, а также противоположен долгосрочным интересам выгодополучателей, которыми тогда были богатые сенаторы. На смену римскому глобализму пришла регионализация феодализма. Исчезли не только римские элиты, но и плотно интегрированные с ними элиты периферии. На манер сегодняшних олигархов, последние служили гарантами поставок местных ресурсов по мировым торговым цепочкам. Их богатство шло от доминанта и хранилось у него, исключая лояльность местным интересам. Именно периферийный проримский «олигархат» и стал основной опорой стареющего доминанта и сражался за него в ущерб своему населению до конца, вплоть до полной люмпенизации, то есть потери родины, самостоятельных интересов и т.п. Именно на него опирались римские сенаторы, когда для экономии заменили свои знаменитые легионы дешёвыми варварами. И жили не тужили, последовательно маргинализируясь, пока история не вынесла свой приговор. Примечательно, что Византия, где позиции императора были сильнее, а элит слабее, просуществовала ещё тысячелетие после падения Рима.

Будущие феодальные лорды Европы, которые смели люмпенизированные римские элиты глобализации, начинали свой славный путь полевыми командирами. Рискуя жизнью, они сражались за будущие владения, опираясь на взаимную лояльность командира и бойцов. Это время войн населения, где наличие или отсутствие локальной сплочённости — гарант победы или поражения. Ещё одна узнаваемая черта Средневековья, которая просматривается сегодня, — этноконфессиональные чистки на фоне непрерывного роста жестокости.

Это внешняя или политическая сторона Средневековья. Но есть и экономическая составляющая, которая в конечном итоге и определила судьбу Рима. По достижении глобализмом наивысшей точки своего развития, пика, по мере дальнейшего роста эффективности мировой промышленный потенциал хиреет. Забрасываются местные мощности, большинство которых неконкурентоспособны (Детройт сейчас и Кампанья тогда). Падение локального производства до поры до времени компенсируется ростом эффективности глобализации на фоне ужесточения внеэкономических институтов принуждения доминанта. В Риме это привело к пяти векам неуклонного развития кризиса, от 200 до 700 года. Институционную плотину в конце концов прорвало от перенапряжения.

После крушения Рима аграрная линия Античности прервалась. Это не означало конец аграрного общества, которое успешно просуществовало вплоть до индустриальной революции. Но это был финал униформности глобализационно-аграрного периода с единым цивилизационным пакетом, обязательным для Ойкумены. Начался переход к региональному разно-образию на фоне развития новых институтов, стимулирующих производство на местах. Особо востребованы стали ремёсла и специализированные сельскохозяйственные культуры типа сахара, которые приобретали важность по мере роста рынка и монетизации.

Удивительно, но факт: Рим, который основывался на рынке, к концу своего существования практически вытеснил его внерыночными институтами административного принуждения. Речь идёт о введении и распространении системы анноны. (Аннона возникла в качестве экстраординарных обложений провинций натурой, и взимались такие налоги на основании специальных императорских декретов. Позже аннона стала постоянным налогом за землевладение (поземельной податью) в натуральной форме, регулярно взимаемым с населения. По сути, аннона использовалась в качестве внеэкономического средства перераспределения для снабжения дефицитной территории государства средствами к существованию (полученные продукты нормированно раздавались жителям метрополии), а также для снабжения армии. Император Диоклетиан за единицу расчёта ставки взял количество продовольствия, потребляемого в год одним солдатом: сюда входили зерно, вино, мясо, масло и соль. — Прим. ред.)

Аналогичные процессы прослеживаются сегодня в США. Железная историческая логика: доминант перенапряжён, однополярный мир разваливается на мелкие куски многополярного.

Сегодняшним подобием средневековых процессов видится крах, а затем отказ от индустриализации глобализационного характера в пользу реиндустриализации региональной с ростом многополярности. Попросту — переход на самодостаточность и территориальную специфику. В прошлые Средние века это позволило резко снизить непомерные транзакционные издержки глобализации. Например, запущенность Кампаньи, которая была за углом, и проигрыш соревнования с Египтом, который за морем, объясняются просто. За продукты Кампаньи надо было платить, а Египет поставлял зерно в качестве налога безвозмездно, за счёт административного принуждения. То же относится сегодня к Детройту, где реальное производство неконкурентоспособно по сравнению с финансовыми и административными институтами, которые с лёгкостью привлекают товары со всего мира в обмен на доллары. Остаётся одна проблема — поддержание контроля над мировыми грузопотоками, реальным наполнением доллара.

В Средние века «неконкурентоспособность» регионов исчезла, уровень их самодостаточности повысился. Исчез и доминант, что до этого содержал дорогую мировую инфраструктуру, взимая с Ойкумены глобализационный «налог».

В наше время потоки глобализации обслуживались колоссальными флотилиями анноны, где водоизмещение большинства кораблей исчислялось тысячами тонн, не чета жалким скорлупкам Колумба. Конечно, в процессе сверхэксплуатации Египет терял урожайность, но это было неважно, пока можно было применять батоги к ягодицам «коррумпированных» и «ленивых» египетских крестьян. Можно ли удивляться, что арабских завоевателей в Египте приняли как родных — по меньшей мере, они не увозили их зерно за море, а давали покушать и египтянам. Экономика Египта стала расти, ибо её продукты оставались на месте.

В процессе глобализации распухали транзакционные расходы доминанта, перенапрягая его силы. Постепенно затягивалась экономическая удавка — для Ойкумены в целом и, что ещё важнее, для самого доминанта. Глобализация обходилась всё дороже и была обречена оборваться регионализацией. В Средние века, несмотря на длительность и мучительность переходного периода, возобновился региональный рост. Но демографическая стабилизация стала возможна только в середине XVII века, после значительного увеличения индустриальных и рыночных составляющих. Разделение труда запустило экономический и демографический рост. Это подчёркивает масштаб и опасность перехода, в который мы вступаем. С наступлением эры научного прогресса время ускорилось. Если раньше процессы трансформации занимали тысячелетия, сегодня переходный период может уложиться в сотню лет, три поколения. Первые полстолетия особо опасны — это время потрясений, войн, революций.

 

Светлый город на холме: перекличка доминантов через тысячелетия

Причины и логика событий, свидетелями которых мы являемся, могут быть прояснены экскурсом в прошлое, а именно — в поздний Рим.

США — копия Рима — мировой доминант, законодатель мод, определяющий, что хорошо, а что плохо для подвластной Ойкумены, формирующий свои особые «правила», которые доводятся до масс указом цезаря или брифингом младшего порученца при аккомпанементе СМИ и прокураторов. Плюс завидный, блестящий и притягательный образ жизни — символ веры. Сходство почти стопроцентное.

Но дело не во внешнем антураже, а в почти идентичной внутренней структуре. Рим был вершиной классической Античности. США есть апофеоз индустриального общества, его классика. Серьёзные последствия этого пока неясны.

Отметим, что масштаб глобализационных потоков намного превышал тогда и превышает сегодня возможности финансирования любой сколь угодно мощной страновой экономики. Поэтому удивительным образом стали изыматься экономические инструменты распределения и перераспределения, замещаясь политическими. Пострадала экономическая выгода, ударив по реальной экономике, поскольку геополитический профит был и весомее, и ощущался быстрее. Рим изначально был рыночным обществом, однако после финансового кризиса начала III века глобализационные потоки могли быть обеспечены только анноной. Последняя была закреплена реформами Диоклетиана конца III века в качестве системы в целом безвозмездного перераспределения ресурсов (зерна и масла), а также товаров, текущих с периферии. Начался рост политической и военной составляющей в ущерб рыночной и производственной. Для обеспечения потоков количество легионов и администрации как минимум удвоилось.

Аналогичные процессы замещения рынка и реальной экономики финансово-политическими инструментами развиваются и в США. Например, недавний бестселлер регулятора Федеральной корпорации страхования вкладов (FDIC) Шилы Бэр (Bull by the Horns: Fighting to Save Main Street from Wall Street and Wall Street from Itself, 2012) посвящён попыткам этой организации спасти реальную экономику США от Уолл-стрит. Это непростая задача — даже после кризиса 2008 года компании Уолл-стрит производят не менее 30% ВВП и при этом обеспечивают только 6% занятости, разъедая рынок труда. Исследования показывают, что желание высших менеджеров корпораций угодить сиюминутным ожиданиям биржевых игроков и соответствовать целевым значениям краткосрочных прогнозов аналитиков Уолл-стрит блокирует выработку полезных для компаний долгосрочных стратегий, снижая конкурентоспособность фирм США, хоть они и командуют в Вашингтоне за счёт лоббизма и электоральных пожертвований. McKinsey Global Institute предсказывает, что от сегодняшнего дня и до 2025 года 7 из 10 ведущих фирм будут иностранными, прежде всего, семейными, вне влияния акционерного капитала как дестабилизатора стратегического планирования. Уже сегодня успех Германии и Китая связан с их особыми институтами господдержки труда и капитала, которые увеличивают конкурентоспособность фирм. Социальная направленность стран Скандинавии приносит зримые результаты — высокий уровень конкуренции и высокий жизненный уровень, который у стран классического капитализма англосаксонского мира находится в состоянии свободного падения.

Таким образом, и в Риме, и в США доминирование над Ойкуменой привело к размыванию рыночных механизмов за счёт административно-командной системы. Огромный ущерб реальной экономике усугублялся ростом рентных отношений на фоне униформности.

Два аналога с разрывом в тысячелетия иллюстрируют неслучайность и системность процесса развала классики после прохождения высшей точки роста и выброса её цивилизационного опыта в Ойкумену. Далее — время роста местных культур.

История показала, что на уровне земледелия выше Рима и его образованных агрономов подняться было не дано. После этапа хаоса и разрухи «чистое» аграрное общество не возродилось. Для выживания новые цивилизационные проекты Средних веков — от католической Западной Европы, восточного общества ислама, рисового мира китайцев и вплоть до православной Византии — должны были разбавляться индустриями. В ход пошли местные культурные особенности, создававшие новые возможности оплаты в рамках регионального обмена, включая бартер. Мир ислама рос на садоводстве и орошении; Китай на чудо-культуре мокрого риса; Византия потеряла старые богатые регионы, но нашла отличное применение нищей Анатолии с её шерстью и сыром отгонного скотоводства, далее рост ремесел ускорился, вовлекая шёлк и т.п. Западная Европа долго отставала от прочих, но ресурс распашки могучих европейских лесов принёс в итоге супердивиденды с наибольшим демографическим бонусом. Самое главное, вошла в хозяйство лошадь. Накормленная дешёвым овсом, она стала мостиком к трудосбережению и энергоёмкости Нового времени. Вершина его — капитализм.

 

Средние века: аграрные тогда, индустриальные теперь

В отличие от глобалистической классики новые проекты эпохи Средневековья были сугубо региональными, заточенными на территориальную специфику. Потому их можно называть культурными в противоположность цивилизационной «чистоте» Рима, который достиг вершины в особом качестве цивилизационного унификатора и глобального доминанта.

В новых условиях регионализации, на фоне ослабления политической составляющей, местное производство стало единственным способом прокормиться. Основой производительности в опоре на локальность становится классическое разделение труда.

Местные рынки стали фундаментом нового аграрного разделения труда, которое помогло поднять производительность и общий размер производства, стимулируя регионы. Тем самым удалось восстановить демографический рост за счёт новых форм локальной занятости. Соответствующие ремесленные блага повысили отдачу от территории Евразии. Суммарное обогащение привело к возобновлению роста по всей территории континента — в противоположность увяданию позднего Рима. Несмотря на его внешний блеск, Средние века были банально богаче.

Однако аграрная экономика оказалась конечна, и её последние резервы были истрачены в Средневековье, при переходе к Новому времени. Конец Средних веков ознаменовался вымиранием по мере полного истощения аграрного уклада. Системный кризис был разрешён только за счёт индустриализации, которая ознаменовала период поддерживаемого роста благосостояния, вплоть до очередной классики, на этот раз индустриальной.

В переводе на сегодняшние реалии, США — вершина индустриального развития как чего-то униформного и стандартного. Линия индустриализации завершена. Но ровно как и в аграрные Средние века, это вовсе не означает, что индустриальное общество уходит в прошлое и реиндустриализация не имеет смысла. Не уходит и имеет, особенно с применением хай-тек и заточкой на местные условия. После Рима аграрное общество расширялось много веков, но, как сказано выше, за счёт впрыскивания ремёсел, монетизации, рынка и регионализации и прочих атрибутов — предвестников Нового времени. В процессе подбирались жирные остатки аграрного производства, готовился полигон для броска к индустриализации.

То есть сегодня задачей становится региональная реиндустриализация как подготовка прыжка в техногенное будущее. Аналогично с Эпохой великих географических открытий, которая ознаменовала конец переходного периода Средних веков, подготовка к нашему будущему предполагает освоение особо трудных и богатых зон типа Арктики. Именно в этом цивилизационная перспектива российского хай-тек — в опоре на демографический бонус дешёвого и квалифицированного труда с юго-востока Евразии. Новые формы освоения предполагают новые формы мотивации и организации труда типа артели, открывая сверхтрудные богатые территории (Арктика, морское дно и т.п.) для малых, но сплочённых и мотивированных высокопрофессиональных коллективов.

Сегодня по инерции многие ещё видят это как путь в никуда и вместо Востока с его перспективами роста стремятся в Европу, где рост вместе с демографическим бонусом уже исчерпан. Будущее Европы зависит от того, сумеет ли она повернуться лицом к Востоку, где сосредоточены ресурсы и люди. Сумеет — будет Европа в Евразии. Нет — зачахнет. В этом заключается реализация макиндеровской геополитической концепции Хартленда («сердцевина земли»), включая Волгу, Урал и Янцзы, мечты англосаксов, к контролю над которым стремится доминант.

После краха Рима глобальная торговля прекратилась на фоне вымирания городов империи, основной функцией которых, на манер сегодняшних крупных мировых мегаполисов, было поддержание потоков глобализации. Два мира, два доминанта — Pax Romana и Pax Americana.

В Средние века глобальные потоки иссякли и были замещены локальными. Города вымерли, вместо них возникли укрепрайоны, ибо функция поддержания глобальных потоков сменилась охраной ценной территории с особо богатой натуральной рентой. Местная торговля — пара баклажек вина, несколько мешков пшеницы и ржи, перевезённых на маленькой фелюге, изо дня в день, невзирая на сезоны, в ответ на любой платёжеспособный спрос — стала основой дальнейшего регионального роста, строясь от нуля. Это резко улучшило использование местного потенциала — от ресурсов и до труда. Постепенно поместья спаялись в регионы, иногда огромные — типа Latin Christendom. В других местах территории были завоёваны (см. Халифат), или освоены (см. юг Китая)...

Но чтобы дойти до светлого момента возобновления роста на территории регионов Евразии, от Западной Европы до арабов и Византии, вначале нужно было сбросить ярмо в лице застывших римских институтов, снизивших роль экономики за счёт ужесточения политики. Напомним, что системный кризис Рима длился от 200 до 700 года, а первые признаки роста видны с середины VIII века, когда Рим уже был историей.

Так называемые Тёмные века после его краха представляли собой переходный период значительной продолжительности и немалой катастрофичности. Не потому, что не было желающих возродить Рим, — их было немало. Фикция о варварах, разрушивших Рим, сегодня яростно опровергается плеядой блестящих историков (Innes, McCormick, Moore и т.д.). По их мнению, ровно наоборот, не было варваров, которые не мечтали бы стать римлянами, как и сегодня многие «варвары» продолжают грезить об американском благоденствии, или, по меньшей мере, об уютном европейском домике. Основой империи, как и сегодня, был периферийный «олигархат», служивший ей верой и правдой до самого конца, даже когда пропал интерес со стороны римского патрициата. Служили и массы романизованных жителей периферии.

Но пирога на всех не хватило. В условиях медленного, но верного падения производства по мере его централизации под римским прямым управлением даже «настоящие» римляне теряли возможность оставаться таковыми. Два параллельных процесса — сжатие реальной экономики и рост народонаселения — стали удавкой.

По мере обнищания Рима его оккупировали варвары, которые мечтали стать римлянами. В Британии VI века осталось немало родовитых патрициев. Они ещё писали и говорили на благородной «мове», но уже одевались в шкуры и пили пиво. Белоснежные тоги, а также рабы, которые их стирали, остались, по-видимому, далеко в светлом римском прошлом, в том самом городе на холме. Можно полагать, что это повлияло и на гигиену вплоть до изменения запаха, исходящего от благородных донов.

 

Ойкумена как охотничья территория доминанта

При всех нюансах основной причиной краха римского глобализма стала неспособность аграрной экономики прокормить растущее население мирового гегемона, включая всех к нему примазавшихся. Таковых было немало. Рим достиг человеческого максимума, став городом-миллионником ещё в 150 году. Отметим, что следующим мегаполисом в Западной Европе, где численность населения достигла миллиона человек, стал Лондон, и произошло это лишь в 1800 году! Город такого размера не прокормить силами одной лишь окрестности. Чтобы доставить припасы издалека, пришлось застроить Ойкумену городами — узлами огромной распределительной сетевой системы анноны.

В самом Риме с двухсотого года начался кризис, который длился, перемежаясь периодами благополучия и даже относительного процветания, вплоть до семисотого года. «Блестящее» восстановление империи Юстинианом до старых границ привело к огромному перенапряжению, это была пиррова победа. Среди итогов — восстание Ника и чума Юстиниана, которая скосила от трети до половины и более населения в 541 году. В результате победоносные армии арабов, выросших из разрозненных немногочисленных кочевых племён, обслуживавших римские торговые потоки в Южной Аравии и Индии, одним махом захватили две крупнейшие античные империи — Рим и Персию в судьбоносный 636 год. (Рим и Персия обескровили друг друга в схватке без победителей предположительно из-за попытки Рима наложить лапу на выгодную иранскую торговлю шёлком — ничего личного, натуральная рента).

Подчеркнём, что арабские завоевания вряд ли корректно называть захватом в классическом смысле слова, ибо империя к тому времени почти обезлюдела. Арабы вошли в неё, как нож в масло. Примерно так сегодня идёт «великое переселение» заробитчан — из стран Африки и вплоть до Украины — в многострадальный Евросоюз с его негативными цифрами роста коренного населения. США аналогичным образом явственно латинизируются.

Что важно: глобализация римского мира развивалась на фоне тяжелейшего финансового кризиса III века, который закончился только в правление Диоклетиана. Ходила шутка, что императоры «краснеют» за качество своих денег, ибо после стирания тонкого слоя напылённого серебра проявлялась медная «суть» монет с их портретами. Все последующие события вплоть до падения Рима окрашены флёром этого кризиса и являются ответом на него, часто действенным и даже блестящим.

Принято считать, что США достигли пика в 70-е годы прошлого столетия. Последующее развитие логично рассматривать как ответ на «нефтяной шок». Прежде всего, это вытеснение производства финансами и военно-промышленным комплексом по мере замещения индустрий глобализационной натуральной рентой с Ойкумены. После «нефтяного шока» доля зарплат в ВВП США упала, но жизненно важный потребительский спрос был сохранён за счёт доступности кредита. Заработала машина глобализации, перекачивая товары со всех стран мира в США в обмен на доллары. От китайцев — ширпотреб, от России — газ и нефть. Так доллары получили реальное содержание, став инструментом мирового расчёта.

Рим в своё время тоже выжил за счёт глобализации, которую, как и в нынешнем случае, правомерно связывать с финансовым кризисом. Например, значительные запасы африканского золота, контролируемые Римом, расходились по глобализованной периферии, оседая в кладах и схронах. Возможно, ещё проще: того золота, что хватало на Рим, не хватило на Ойкумену, а печатать деньги научились только в США после 1970-х. Аналогом этого кризиса в США был «нефтяной шок», приведший к Бреттон-Вудским соглашениям и отмене золотого содержания доллара. Таким образом, финансы и Уолл-стрит являются современным вариантом административного принуждения системы анноны. Разница в том, что сегодня вместо войны можно применять санкции — дешевле обойдётся.

В обоих случаях решением проблемы резкого удорожания производства доминанта по мере роста цены на ресурсы явилась глобализация. Огромные потоки мирового производства шли на Рим, причём в жёстких условиях катастрофической недостаточности денежного обеспечения. Рим блестяще справился с неординарной задачей за счёт превращения Ойкумены в свою законную территорию облова по мере налаживания процедуры налогообложения и системы перераспределения товаров через аннону.

Насилие, конечно, применялось, но оно было минимизировано, местные элиты за службу империи получали возможность продвижения в римской иерархии. Не потому, что Рим был невероятно гуманен, а потому, что насилие дорого. Сбор налогов с последующим переправлением ценностей в Рим под руководством римской администрации перекладывались на плечи местных элит. Де-факто они были переведены на положение сборщиков налогов, этаких квазичиновников с жёстко иерархической системой доступа к «истинной» римской элите за особые заслуги. Романизация отпрысков, обучавшихся в метрополисе, стала важной частью системы. В 212 году, в разгар финансового кризиса, процесс романизации был формализован. Император Каракалла объявил всех жителей империи, вне зависимости от происхождения, её гражданами, с обязательством уплаты налогов в казну.

Аннона обрела законченность форм при Диоклетиане, что и считается официальным разрешением финансового кризиса III века. Аналогично система глобализации была окончательно выстроена в ответ на нефтяной кризис.

В обоих случаях кризис был не то что разрешён, а скорее упрятан глубоко в основание новой глобальной системы жизнеобеспечения. Денежный обмен, несомненно, имелся, но скорее на подчинённых ролях, поскольку основные материальные потоки гнали в метрополис чиновники императора. Это относится и к современным США, где золотое содержание доллара было отменено в 1970-х по мере превращения его вначале в евродоллар, а потом в петродоллар (нефтедоллар). Их весомость была обеспечена системой мирового доминирования. Материализацией последнего стали конвои танкеров, контейнеровозов и т.п., обеспечиваемых долларовыми кредитами и охраняемых американскими военно-морскими силами. Так произошла смычка финансов и военно-промышленного комплекса на фоне нефтяных интересов. Америка постепенно стала утрачивать склонность к производству, сохраняя при этом значение рынка США как точки соединения денег и материальных потоков.

 

Финансовая самостоятельность — основа выживания

По мере истощения производственных мощностей позднего Рима и потери конкурентоспособности местного производства, росло значение административной компоненты. Особо интересна с точки зрения сегодняшнего дня роль провинциальных элит в системе глобализации как правой руки доминанта. Периферийные элиты были важнейшим элементом его империи. Фактически управление провинцией мутировало в выжимание из неё ресурсов в погоне за престижными благами жизни от доминанта.

Глобализационная система власти доминанта, основанная на коррумпированности элит Ойкумены, значительно укрепилась благодаря новому критически важному элементу. Речь идёт о западной банковской сфере, которая практически безальтернативно кредитует мировое производство, осуществляет взаимные расчёты и хранение денег. Удивительно, но факт — сегодня государства-должники на Западе контролируют финансовые возможности государств-кредиторов на Востоке.

Поэтому Китай ещё в 2000-х взял курс на создание собственной расчётной системы. Кредитуют бизнес внутренние силы. Германия развила систему земельных банков для поддержания местного производства. Россия пока отстаёт. Сегодня, в свете нарастающей угрозы санкций, стали наконец ясны опасности этого отставания, связанные с отсутствием независимой полноценной банковской системы. Эти опасности усилены уязвимостью местной элиты, получающей кредиты и хранящей капиталы в западных банках. Оба фактора смертельно опасны для страны и чреваты потерей государственности.

В Средние века финансовая самостоятельность также стала основой выживания. Ключом к самостоятельности и процветанию была монетизация. Арабский халифат благоденствовал в VIII–XI веках на серебре Мавераннахра, впоследствии экономическая мощь Халифата была подорвана его истощением. Европейский (римско-католический) мир расцвёл на саксонском и чешском серебре — с X века вплоть до походов Колумба, а потом, во время Эпохи великих географических открытий, получил доступ к новому источнику серебра и золота в только что открытой Америке.

Однако золото и серебро стоили дорого в добыче и доставке. Этих драгметаллов постоянно не хватало. Ситуация была разрешена кардинально только с разработкой налогово-банковских инструментов, поставленных на службу госполитики западного государства Нового времени. Возникнув в Голландии, система гособлигаций и банковских бумаг была перенесена в Британию, где в конце XVII века появился надёжный доступ к дешёвым кредитам — Банк Англии. Это дало преимущество Британии по отношению к намного более крупной Франции в наполеоновских войнах.

Сегодня клиенты западной банковской системы не могут развиваться самостоятельно, проводить независимую политику. А между тем Россия располагает значительным ресурсно-производственным потенциалом Евразии, в перспективе — основой выработки устойчивой кредитно-налоговой политики.

 

Регионализация как логичное следствие глобализационной модели

Суммируя вышесказанное, глобализационная модель мира принесла весомые плоды, распространив цивилизационные стандарты США на Ойкумену. Однако наряду с плюсами были и минусы, порождая центробежные силы и регионализацию.

  1.  Падение реального производства. После прохождения пика эффективность как главная цель подрывает региональные экономики, в том числе и экономику доминанта, тормозя рост реального производства и демографии в мировом масштабе. Это становится стоп-краном процесса глобализации на фоне мировой стандартизации. Перехода к регионализации не избежать, несмотря на понятное сопротивление доминанта.
  2.  Политизация и подрыв системы накопления знания. Преодолев начальное господство церковной цензуры, Запад добился доминирования в Новое время на основе развития науки и свободы информации. Вместе с информационной революцией и появлением интернета знание становится ареной информвойны. Распространение ложной и предвзятой информации подрывает историческое преимущество Запада. Исторически колоссальные потрясения и длительность переходной эпохи типа Средних веков связаны со списанием ложной и вредной информации, на контроле над которой держится власть доминанта. В этом плане перспектива периферии или отсутствие оной связаны со способностью видеть истину, зачастую в противовес установленным догмам.
  3.  Одна из этих догм — мотив прибыли как единственный эволюционно выигрышный путь к развитию. В процессе развития капитализма поиск прибыли стимулировал личное предпринимательство и инициативу. На Западе основным путём к прибыли стало сбережение труда и энергоёмкость, за счёт чего Запад обошёл ресурсосберегающий трудоёмкий Восток. Однако, как справедливо заметил Карл Поланьи ещё в 1940-х годах, капиталистическая прибыль возможна, только если не оплачивать ущерб, нанесённый экологии и воспроизводству человека в рамках здоровой семьи, социальной политики успешного государства и т.п. Сегодня по мере роста особо крупных форм транснациональных корпораций, свободно перемещающихся по миру, растёт давление на экологию и на человека. Возможность пренебрегать рисками и ущербами уже исчерпана, что ставит под вопрос чистый мотив получения прибыли как слишком рискованный при отсутствии госконтроля. Риски выросли, ибо распространение мотива прибыли на периферию коррумпировало и люмпенизировало местные элиты, превращая их в активных членов системы доминанта, ибо самое ценное для них — деньги, дети и собственность — находится на Западе.
  4.  Отчуждённый труд и артельные формы организации труда. С мотивом прибыли непосредственно связан вопрос отчуждения труда. Начиная с Адама Смита, капитализм вырос на фабрике, за счёт способности разделить любой труд на предельно малые составляющие. Это позволило привлечь дешёвый малоквалифицированный труд. Как показывает пример Японии и Германии, с увеличением сложности производства возможности бригадного подряда намного превосходят конвейер. Артельная форма, традиционная для России, начала внедряться сравнительно недавно, но уже демонстрирует свои преимущества в отдельных отраслях, где важна кооперация квалифицированных специалистов. С ростом сложности и автоматизации труда её перспектива расширяется.
  5.  Перспективы слияния белой и красной идеи в России — капитализм и свобода совести на фоне социальной заточенности институтов. Россия прожила XX век в рамках красной идеи. Коммунизм потерпел крах. Белая идея предполагала подневольный труд и была отринута. Сегодня с замещением неквалифицированного труда автоматами открывается возможность синтеза белой и красной идеи на основе артели.

Это всё относится к переходному периоду, который ожидает, в случае успеха, за порогом санкций. Основная задача — пережить мотивационную катастрофу с распространением волны фейков и войти в Евразию, светлое будущее регионализации. Войне и хаосу начала нового ценоза можно противопоставить только региональное самообеспечение как основу выживания. Наградой станет освоение супертрудных территорий Евразии за счёт новых институтов человеческой кооперации и новых технологий выживания.

Ветра нам в паруса!