Преобладающий в России либеральный взгляд на средний класс и навязываемая россиянам концепция «идеального буржуа» явно не адекватны реальности. Для построения общества, в котором достойно живёт большинство, нашей стране нужна собственная концепция «класса стабильности и благополучия».

Дискуссия о среднем классе — одна из ключевых экономических тем в XX веке. В нынешнем столетии она не только не стала менее актуальной, а напротив, сегодня находится, пожалуй, в эпицентре политической и экономической мысли — и в анализе мирового экономического кризиса, и в критике неолиберальной теории, и в прогнозах развития мировой экономики, особенно стран БРИКС. Но абсолютно новым аспектом темы среднего класса стала его роль в социальных протестных движениях по всему миру. «Новый средний класс» уже успели провозгласить революционерами, требующими перемен. Мы решили проанализировать наиболее актуальные западные исследования о среднем классе последних лет, а также мнения российских экспертов и попробовать сформулировать свой взгляд на средний класс в России.

Чтобы избежать кривотолков и не быть неверно истолкованными, следует сразу сделать замечание по поводу употребления ключевого термина.

В этой статье мы используем термин «средний класс» не в жёстком значении весьма сомнительной политэкономической категории, возникшей в своё время на Западе в пику марксистской теории классов и некритично заимствованной впоследствии западными марксистами ревизионистского толка. Мы пользуемся этим понятием лишь в значении социального слоя, рамки которого задаются преимущественно параметрами дохода и потребления. Наш подход достаточно точно может иллюстрировать определение из российской Википедии: «Средний класс — социальная группа людей, имеющая устойчивые доходы, достаточные для удовлетворения широкого круга материальных и социальных потребностей». Таким образом, слово «класс» в данном случае не несёт в себе никакой онтологической нагрузки, а сам феномен среднего класса мы рассматриваем не с позиций высокой социологии, а скорее эмпирически, отталкиваясь от социально-экономической статистики.

Объявить этот термин ненужным и отказаться от него мы не можем: необходимость формулировать свой взгляд на мир и экономику требует от нас не отказа, а наполнения собственными смыслами терминов-мемов, которые якобы уже навсегда определены, как нас в этом пытаются убедить самопровозглашённые «хозяева дискурса».

Важный аспект этой темы — «нематериальные» свойства среднего класса, которому часто приписывается масса разных качеств: определённое экономическое поведение и стратегии, политические пристрастия, ценности и цели. Как мы увидим, многие из этих традиционных положений сегодня подвергаются ревизии даже западными экспертами.

Кроме того, именно в тех странах, где исторически существовал тот самый массовый средний класс (будь то США с обществом равных возможностей в осуществлении American Dream или социал-демократия в Европе), идут процессы его размывания и формирования, по сути, кастового общества. Намеренно или нет, но в России много желающих выстроить общество по этой же схеме, чего мы не должны допустить, если не хотим скатиться к социал-дарвинизму и неофеодализму.

Образ среднего класса для России — это политический вопрос, поскольку в зависимости от состава большинства должна строиться и экономическая, и социальная политика. А нормальное государство, несомненно, должно заботиться о том, чтобы абсолютное большинство граждан жило не за чертой бедности, а благополучно, в материальном достатке, приближаясь к реальному среднему классу — без иллюзорных сверхориентиров.

 

Либеральный миф о среднем классе

С самого начала либеральных реформ в России рассуждения о среднем классе, который должен сформироваться в нашей стране, носили одновременно и ошибочный, и пропагандистский (заведомо мифологизированный) характер. Ошибочность заключалась в том, что в качестве ориентира была объявлена некая идеальная западно-капиталистическая модель, которая на момент распада СССР уже начинала давать трещины. В 2000-е, и особенно после пика кризиса 2008 года, на Западе развернулась широкая дискуссия о негативных последствиях неолиберальной политики и её аксиом, а также начали пересматриваться взгляды на экономическую реальность в связи с совершенно новыми тенденциями развития стран БРИКС и других незападных государств. Однако в России возник своеобразный заповедник — отечественная либеральная мысль упорно цепляется за уже не существующий нигде в реальности «адамсмитовский» капитализм с его собственниками-буржуа.

Это стремление соответствовать чаемым идеалам тесно связано и с образом «нормальной страны вместо сверхдержавы». Данный концепт был ключевым для оправдания в глазах интеллигенции распада СССР. Вот как это описывает в своей книге «Интеграция и идентичность: Россия как «новый Запад» (2006) директор Московского центра Карнеги Дмитрий Тренин: «Либеральная интеллигенция мечтала, чтобы Россия, перестав быть советской, стала «нормальной европейской страной». Диапазон моделей простирался от Германии (как исторически и эмоционально наиболее близкого примера) до Швеции или Швейцарии (как наиболее желательного)». Очень важно, что образ «нормального государства» в обязательном порядке предполагал отказ от идеи какого бы то ни было собственного общественного строя, а вместо этого задавал жёсткий вектор ориентации на западные страны. При этом в реальности в Россию пришла капиталистическая экономика вовсе не в виде социальной рыночной системы, как в упомянутых Германии и Швеции, а нерегулируемый дикий капитализм, этап, который западные страны прошли ещё в XIX веке.

Отсюда и образ «идеального гражданина нормальной страны», который виделся в самостоятельном предпринимателе с либеральным мышлением. Тот факт, что российская ментальность не предполагает и не располагает к подобной жизненной стратегии, рождает картину раздвоенности России, разделённой якобы на некое западно-ориентированное прогрессивное меньшинство и косное тёмное большинство.

В 2000-е годы на фоне роста благосостояния страны появилась концепция российского городского среднего класса, основным признаком которого вплоть до событий 2011 года считались паттерны потребления (в середине 2000-х этот класс был крайне аполитичен). Однако даже по самым оптимистичным и не завышенным оценкам, как минимум 50% россиян — бедные.

Парадоксальность ситуации заключается в том, что именно либеральная модель привела к формированию в России общества с совершенно неприемлемым уровнем имущественного неравенства, однако в качестве рецепта для роста среднего класса либеральный клан предлагает усиление экономического дерегулирования и, по сути, повторение 90-х.

Совершенно очевидно, что эта программа не будет способствовать созданию массового среднего класса, а напротив, закрепит в таковом качестве лишь узкую прослойку — тех, кто будет обслуживать класс богатых. Собственно, на средний класс как «элитарный», приближённый к высшим слоям общества, со всеми наглядными атрибутами его жизни, «как у американских врачей и адвокатов» — зарубежной недвижимостью, «учёбой детей за границей» и т.п., — и ориентирован либеральный подход.

 

Завышенные ожидания

Уровень среднего класса, на который чаще всего предлагается ориентироваться россиянам, — абсолютно нереальный. Приведём лишь несколько примеров того, как российские эксперты (в основном либерального спектра) рассуждают о среднем классе.

Директор департамента премиального банкинга «Номос-банка» Дмитрий Домарев в интервью Forbes в декабре 2012 года утверждал, что «средний класс» в России — это люди с доходом от 110 тыс. рублей в месяц на человека. Если говорить о Москве, то это доход от 110 до 700 тыс. рублей на человека в месяц. В регионах нижний порог мы видим на уровне 80 тыс. рублей, а в отдельных областях эта планка опускается и до 50 тысяч. (…) Эти люди думают об эффективном управлении свободными средствами, покупке недвижимости, финансовой защите себя и своих близких». Отметим, что для семьи из четырёх человек (двое взрослых, два ребёнка) это означает совокупный доход 10–70 тыс. евро в месяц! Даже в Москве такими ресурсами обладает крайне узкая прослойка людей, а те, чьи ежегодные поступления равняются миллиону евро, уже явно претендуют не на средний класс, а на класс толстосумов.

Сергей Катырин, президент ТПП, выступая в июне 2013 года на Петербургском экономическом форуме, сказал: «Представители среднего класса, заработав деньги, желают их грамотно потратить. Потратить их в своей стране, где нет адекватного образования или адекватной медицины, они не могут. Что мы имеем в итоге? Дети этих людей учатся за рубежом, медицинское обслуживание представители среднего класса и члены их семей стараются получать за рубежом, отдыхать они стараются за рубежом. В свою страну они приезжают только на вахту — зарабатывать деньги. Как правило, у этих людей есть собственность за рубежом, иногда даже не в одном месте. Это не огромные яхты или острова, но всё же собственность, которую они в свободное от работы время используют». То есть средний класс — это те, кто имеет недвижимость за рубежом и чьи дети учатся в иностранных школах и университетах.

В 2008 году руководитель Центра социальной политики Института экономики РАН Евгений Гонтмахер заявил: цифра, обозначающая, что численность среднего класса в России составляет 20%, — иллюзорна и что средний класс — это вовсе не промежуточный слой между богатым и бедным населением. По его словам, при такой трактовке в средний класс попадают семьи, ежемесячный доход которых составляет 13 тыс. рублей на человека плюс 21 кв. метр общей площади, а также половина легкового автомобиля на всех. «Очевидно, что это пародийная картина на реальный средний класс в развитых странах, где для попадания в этот слой обычно необходим постоянный месячный доход на каждого члена семьи 2–2,5 тыс. долларов, не менее 40 метров общей площади и 2–3 легковые машины на семью», — считает эксперт. Его коллега директор Института социальной политики (в настоящее время директор Института социального анализа и прогнозирования РАНХиГС, профессор НИУ ВШЭ) Татьяна Малева также отметила, что «доходы выше среднего, высокий социальный статус, квалификация и причисление себя к среднему классу ещё не являются гарантией вхождения в этот слой». А «среднему классу международного уровня», по их подсчётам, соответствовало лишь 7% россиян. В 2013 году данные эксперты вновь подтвердили аналогичные цифры своих оценок, утверждая, что за 2000-е годы число россиян, относящихся к среднему классу, нисколько не увеличилось.

Впрочем, в 2009 году ИНСОР в своём исследовании российского среднего класса всё же признал, что образ жизни этой прослойки формируется СМИ в России не под реальный западный «средний средний» или «нижний средний», а под «верхний средний» класс. Так, в интервью «Российской газете» Татьяна Малева на вопрос: «Кто сегодня задаёт стандарт богатой жизни?», ответила: «В России, как и во многих странах, его задаёт пусть маленький, но всё-таки существующий «средний класс». То есть такие эксперты вовсе не отрицают, что «средний класс», с их точки зрения, — это богатые.

Налицо тенденция, когда в России «средним классом» объявляют социальную группу, к которой предъявляются настолько завышенные требования, что им никогда не сможет соответствовать большинство. Потому что даже в развитых странах несколько машин на семью, недвижимость за границей и инвестирование десятков и сотен тысяч долларов в ценные бумаги, при этом обязательное высшее образование и т.п. — стиль жизни вовсе не «середины» общества и уж тем более не большинства.

 

«Цивилизованность» как нормативная модель

«Быть успешными» в понимании отечественных адептов неолиберализма не в состоянии даже те небедные россияне, доходы которых сравнимы с западным верхним средним классом. Примечательны наблюдения экспертов ИНСОР, которые в 2009 году в своём исследовании «Российский средний класс: анализ структуры и финансового поведения» были вынуждены констатировать, что «эмпирические факты показали несоответствие реального поведения как населения в целом, так и той его части, которую условно можно было отнести к среднему классу, тому поведению, которое следовало бы ожидать, исходя из логики экономических моделей». А именно: российский представитель среднего класса не стремится к выравниванию потребления, особенно в отношении своих пенсионных сбережений, у него нет долгосрочных планов относительно своих доходов и расходов, он склонен к патернализму в защите своих интересов на финансовом рынке (последнее весьма примечательно — даже богатые россияне высказались за то, чтобы государство защитило их в случае не только банкротства банков, но даже действий с ценными бумагами, которые, очевидно, каждый совершает на свой страх и риск!).

Фактически либеральные эксперты в России хотят найти в среднем классе только то, что соответствует их теориям. Не изучить реальный средний класс, а сконструировать «нужный». Их задача была сформулирована в означенной выше работе: «Вопрос о том, есть ли у нас средний класс или какова динамика его роста, сводится не столько к выявлению группы с подходящим уровнем доходов и социально-профессиональным статусом, сколько к выявлению того, насколько установки и поведение людей, относящихся по профессиональному статусу и доходу к среднему классу, соответствуют тем, которые должны у них быть».

Если мы более внимательно рассмотрим данное «долженствование», то увидим, что оно связано не только и не столько с уровнем доходов, сколько с мировоззрением, которое должно быть показателем на самом деле не «среднеклассовости», а принадлежности к «цивилизованному миру», под которым подразумевается исключительно «Запад». Причём не реальный Запад, а «Запад» как идейный конструкт, противоположный некой идее «России».

Очень чётко эта концепция описана в вышеупомянутой работе Дмитрия Тренина. Суть в том, что «лозунг «победы коммунизма» во всём мире сменился лозунгом «нормального государства» (то есть государства западного типа)». Риторика «самого передового общественного строя» сменилась стремлением к «возвращению в цивилизацию». И Россия должна «выстроить у себя дома собственную модель Запада». Иное рассматривается как нецивилизованность. Отсюда и парадоксальная ситуация, когда большую часть российского общества «не пропускают» в средний класс, мотивируя это якобы «маргинальностью» образа жизни — отсутствием двух машин в семье и т.п., тогда как любого европейца, который лишний раз не включит отопление и не купит новый мобильный телефон (что в России доступно, как мы увидим ниже, даже бедным), спокойно в этот средний класс «пропустят».

И влиться этот «новый русский средний класс» должен в некий «современный Запад». «Современный Запад — не особая замкнутая культурно-цивилизационная общность, а иное обозначение для складывающейся универсальной цивилизации, основанной на внутренних институтах: ценностях личной свободы, рыночной экономики и политической демократии». Эти характеристики и есть ключевой пункт либеральной программы для россиян, неизменной с 90-х. «Вы должны стать такими, как нужно нам».

 

Путь в сословное общество с кастовым сознанием

В либеральной модели среднего класса постоянно фигурирует слово «самостоятельность». Вроде бы это вполне позитивный контекст — представитель среднего класса как человек, полностью несущий ответственность за свою жизнь. Однако из этой «самостоятельности» вытекают такие идеи, как платное образование, здравоохранение, культура. Самостоятельный и хорошо зарабатывающий гражданин готов сам платить за потребляемые услуги. На Западе плата за образование детей является вместе с ипотечным кредитом основной статьёй расходов семьи. От того, в каком районе находится жильё, зависит, в какую школу идут учиться дети. От того, сколько родители готовы платить за учёбу, зависит, какой университет и колледж сможет окончить ребёнок. В Европе данная система не такая жёсткая, как в США, и в ряде стран существует даже бесплатное высшее образование. Однако в Россию в качестве идеала отечественные либералы всегда хотели имплементировать наиболее радикальную модель, реальная суть которой — построение сословно-иерархического общества.

Отсюда и постоянное упоминание о среднем классе как классе, который вносит максимальный вклад в человеческий капитал страны, потому что хочет дать (и главное — имеет возможность оплатить) своим детям хорошее образование.

Аналогична ситуация и с культурой. Прошло время «новых русских» — любителей шансона, малиновых пиджаков и золотых цепей. Их сменила глянцевая культура буржуазности. Если ты считаешь себя состоятельным и приличным человеком, нужно посещать концерты звёзд оперы и джаза и отличать Бодлера от Бодрийяра. Если цель советской системы была в «вытягивании» к культуре максимально широких слоёв населения, то цель сегодняшняя — превращение высокой культуры из немассовой в доступную лишь богатым. Остальным будет достаточно «Дома-2» и «звёзд отечественной эстрады». «Быдлу» не место в консерватории и на модных выставках.

Пока ещё Россия разительно отличается в этом смысле от большинства стран. Советская система породила феномен массы образованных, культурных и при этом не обязательно богатых людей. Но это нонсенс в системе, которую нам хотят навязать. Напротив, её задача — максимально отодвинуть, отсечь от хорошего образования и культуры недостаточно богатых. Закрепление этого эффекта в нескольких поколениях должно окончательно сформировать сословное общество. Средний класс в этой идеологии позиционируется как класс успешных и тех, кто обладает вместе с богатыми эксклюзивными правами на доступ к элитарным нематериальным благам цивилизации. Добейся успеха и войди в клуб приличных людей — вот её месседж. А если ты не смог — значит, просто плохо старался. Это ложный постулат.

Экономист Чарльз Кенни в статье How Did the World's Rich Get That Way? Luck («Как богачи мира стали тем, что они есть? Удача»), опубликованной недавно в Bloomberg Businessweek, писал, что в США привыкли считать главной причиной успеха или неуспеха собственные усилия и способности. Однако факты говорят скорее о том, что обычному человеку никакие усилия не позволят «попасть в клуб» — обеспечить своим детям образование в хорошем университете и так далее. Нужна просто удача — удача родиться в нужной семье. Миф о «шансе для всех» прекрасно иллюстрируют комментарии читателей к этой статье, рассказывающих, например, что только усилия трёх поколений позволили, наконец, детям поколения нынешнего поступить в хорошую частную школу.

Кенни задаёт вопрос: до какой степени эта система, останавливающая социальные лифты, приносит его стране пользу? Вывод эксперта: нынешнее распределение доходов в США закрепляет неравенство возможностей, а стремиться нужно как раз к обратному. «Мы должны быть уверены, пишет эксперт, что каждый может иметь доступ к базовым ценностям — хорошему питанию, здравоохранению, образованию от дошкольного уровня и выше. Мы должны обеспечить, чтобы места в лучших колледжах и работа в лучших фирмах доставались наиболее талантливым, а не выходцам «из нужного круга».

Чарльз Мюррей в книге 2012 года Coming Apart: The State of White America, 1960–2010 («Распадение на части: состояние белой Америки, 1960–2010»), признанной одним из лучших исследований проблем неравенства последних лет, описывает этот процесс как распад традиционного американского общества как общества равных возможностей для реализации «американской мечты» и обособление верхнего класса и верхнего среднего класса в отдельную социальную группу закрытого типа.

И в отличие от 1960-х никакого выравнивания доходов нет, напротив, имеет место ситуация «бедные беднеют», «богатые богатеют». Сейчас на 1% наиболее состоятельных американцев приходится более 50% всего национального богатства США. Что ещё более важно, именно в верхней прослойке (или на её границе) находится креативный класс или когнитивная элита — это связано с уровнем образования и невозможностью доступа к нему для менее успешных. По сути, это новый феодализм. Когда доходы определяют и само формирование человека с точки зрения знаний и культуры.

И вот, в то время как в США дискуссии о проблемах неравенства в стране и потери её идентичности как общества равных возможностей становятся все более горячими, нам в России пытаются «продать» в качестве идеала картинку сословной буржуазной жизни, за которой скрывается, в сущности, феодальная неоархаика.

 

Общемировые критерии

Сложившееся в России понимание среднего класса с ориентиром на стиль жизни зажиточного западного буржуа никакого отношения к мировым методикам определения среднего класса не имеет.

В то время как в России в либеральных экспертных кругах распространены явно завышенные (а иногда даже нереальные) критерии выделения среднего класса, в экспертно-аналитическом сообществе на Западе тенденция обратная — когда критерии принадлежности к среднему классу скорее всё больше снижаются, в особенности если речь идёт о развивающихся странах. Если рассмотреть наиболее актуальные методики такой оценки, применяемые в западной экономической науке, то окажется, что для развивающихся стран уровень принадлежности к среднему классу рассчитывается разными исследователями в границах 10–100 долларов в день на человека. Если исходить из такого подхода, то на сегодняшний день во всём мире к среднему классу принадлежат около 1,8 млрд человек.

В 2002 году Всемирный банк предложил определение, разработанное его экономистом Бранко Милановичем и профессором экономики Шломо Ицхаки, которое и сегодня остаётся базовым: «средний класс мирового уровня» предлагается определять по критерию душевого дохода от 10 до 50 долларов в день (4–17 тыс. долларов в год) по паритету покупательной способности в долларах 2000 года. Это величина была вычислена как средний показатель уровня жизни в Италии и Бразилии. При этом в документации Всемирного банка отмечается, что в таком определении граждане развитых стран с доходом более 17 тыс. долларов в год на человека оказываются богатыми. В 2009 году Всемирный банк относил по этой квалификации к среднему классу в России тех, чьи доходы составляют около 300 долларов в месяц или более, то есть более 50% населения. Однако в русскоязычной аналитике продолжает и по сей день фигурировать некий мифический элитарный «средний класс мирового уровня», хотя никакого другого определения для global middle сlass, кроме вышеописанного, Всемирный банк никогда не давал.

Для крупных развивающихся стран (и переходных экономик), таким образом, доля среднего класса выглядит вот так (график 1). Как видно, Россия из всех развивающихся стран оказывается максимально благополучной, и доля среднего класса в ней значительно выше, чем в Бразилии, Турции, Мексике или Китае.

Некоторые международные исследователи (например, эксперты ОЭСР) предлагают использовать в качестве верхней границы диапазона душевого дохода уровень 100 долларов в день. Тогда доля относящихся к среднему классу ещё более возрастёт.

Существует и «медианная» методика расчёта. Когда средним классом предлагается считать всех за исключением 20% самых бедных и 20% самых богатых. Как правило, это означает «зазор» доходов с нижней границей 75% от медианы и верхней — 125% от медианы (в некоторых странах — от 50% до 200%, это зависит от структуры распределения доходов в обществе). Но в любом случае речь идёт о том, что «средние» — это те, кто оказывается средними по уровню жизни в своей стране, а не по сравнению с кем-то ещё.

В рамках статьи, а не обширной монографии сложно привести все те методики, которые сегодня используют экономисты и социологи в мире для определения среднего класса. Но уже из приведённых нами ясно одно: никто и нигде в мире не предлагает ориентироваться странам БРИКС и развивающимся экономикам на образ жизни богатых западных рантье. Идея, согласно которой средний класс в России должен быть абсолютно таким же, как слой преуспевающих менеджеров и бизнесменов в США, весьма сомнительна. Она в любом случае не подразумевает, что средние — это большинство. А России нужна экономика и общество, в котором достойно живет именно большинство.

 

Традиционный «джентльменский набор» изменился

Противники «математического» подхода к критериям определения среднего класса настаивают на том, что помимо показателей дохода имеет значение наличие собственности, бизнеса, либеральные политические ценности — без этого всего, мол, никакого среднего класса не получится. Однако и тут нас ждут сюрпризы. Западные исследователи всё чаще опровергают прямую связь между этими характеристиками и уровнем доходов. Таким же мифом оказывается и «восстание среднего класса» в ходе цветных революций. Социально активны в ходе этих протестов группы, имеющие ряд общих характеристик, но принадлежность к среднему классу вовсе не является определяющей.

Роль подобных «нефинансовых» факторов в дискуссии о среднем классе особенно важна сегодня, когда эта дискуссия о нём становится политической. Даже на Западе мы видим отход от традиционной идеи о среднем классе. Когда наивных советских граждан манили образом «нормальной страны вместо сверхдержавы», то в этой картине светлого капиталистического будущего одним из главных героев был хозяин, собственник, некий крепко стоящий на ногах буржуа.

В середине XX века Запад считал средний класс основой стабильности. И действительно, это был слой людей, обладающих собственным домом, накоплениями, карьерными перспективами. У реального среднего класса, сложившегося в результате триумфа неолиберальной модели, в основном нет накоплений, а напротив, есть долги. Физическим воплощением потребительского лозунга «невозможное возможно» стало кредитное потребление. Те, кто живёт беднее своих отцов в том же возрасте и имеет лишь долги, при этом могут модно одеваться, иметь новые гаджеты и менять автомобили. Уровень задолженности среднего американского домохозяйства с начала 2000-х годов стал устойчиво превышать уровень годовых доходов и продолжал расти почти экспоненциально. Средний класс превратился в вечных должников.

Одно из последних авторитетных исследований перспектив среднего класса в мире принадлежит эксперту Brookings Institution и члену секретариата ООН Хоми Харасу. Автор высказывает сомнения, что растущий в развивающихся странах класс потребителей, отвечающий за спрос и экономический рост, обязательно разделяет такие демократические ценности, как политическая активность, свобода выбора и т.п. Он обращает внимание на то, что демократия никак не связана с экономическим ростом, а средний класс массово существует там, где экономический рост есть.

Либералы настаивают на связи экономического роста с западной моделью демократии. Но миф о том, что страны с либеральным политическим устройством обязательно успешны экономически, абсолютно несостоятелен. Об этом свидетельствуют многие исследования. Так, в работе экономиста из Гарварда Роберта Барро Democracy & Growth («Демократия и рост») (1996) сравнивались экономические показатели 100 стран с 1960 года по 1990 год, а также наличие в этих странах традиционного либерально-демократического набора. Результат этого исследования был поистине феноменальным: оно показало, что демократия не только не оказывает на экономический рост позитивного влияния, а напротив, даёт «лёгкий негативный эффект», замедляя экономический рост, так как в условиях либеральных ценностей «эффектополучателями» становится лишь группа богатых собственников, а вовсе не всё общество и вся экономика в целом. В то же время чем благополучнее страна, тем в ней шире востребованы эти ценности. Барро сделал следующий вывод: либеральная демократия как система может несколько улучшить экономические показатели только в странах с совсем неразвитым политическим устройством, а для стран с уже устоявшимися «умеренными политическими системами» она скорее тормозит экономический рост. Кстати, именно в странах с «умеренной демократией» этот рост максимален по сравнению со всеми остальными. Таким образом, либеральные политические системы — это роскошь для стран, которые уже стали экономически развитыми.

Демократия с экономической точки зрения мало что принесла даже многим новым членам ЕС. Согласно данным на 2004 год лондонского Центра за европейские реформы (Centre for European Reform), Польше, чтобы достичь среднего уровня душевых доходов в рамках ЕС, потребуется 59 лет, наиболее передовой Словении — 31 год, а наиболее отсталой Румынии — 80 (Кипру — 21 год, Болгарии — 63). Иными словами, никакого среднего класса с «постоянным месячным доходом на каждого члена семьи 2–2,5 тыс. долларов, не менее 40 кв. метров общей площади и 2–3 легковые машины на семью», о котором говорит, например, глава ИНСОР, нет и не предвидится даже у многих членов ЕС.

Либеральные эксперты тоже знакомы с этой статистикой. И они не могут не признать, что есть страны, достигшие гораздо больших экономических успехов, чем вышеупомянутые, при этом они живут вне западной парадигмы. Но ни ближневосточные нефтяные монархии, ни даже восточноазиатские страны этими экспертами к клубу «цивилизованных» не причисляются — так как дело, конечно, не в ВВП и не в благополучии населения.

Та же логика и в рассуждениях о среднем классе — даже если мы выясним, что материальное благополучие, экономический рост и рост числа граждан со средними доходами возможны в разных политических и экономических системах, нам тут же скажут: раз он не добивается в своей стране торжества либеральной политики, это «ненастоящий средний класс».

Таким образом, средний класс оказывается либеральным только при условии, что мы изначально ставим критерием его определения подобные идеологические пристрастия.

 

Бизнесмены поневоле

Ассоциация среднего класса в большей степени со средним и малым бизнесом также сразу резко сужает его границы. Но в России часто можно встретить мнение, что основой или, по крайней мере, значимой составной частью среднего класса являются предприниматели.

Идея о том, что средний класс — это класс предпринимателей, ведёт свою история от Маркса и Вебера. Но средний класс развивающихся стран сегодня — это совершенно другая социальная реальность. «Среднестатистический представитель среднего класса — не предприниматель и не собирается им быть», — таков вывод американских экономистов из Массачусетского технологического института Абиджита Банерджи и Эстер Дуфло (Banerjee and Duflo, What is Middle Class About the Middle Classes Around the World? 2007). Действительно, в большинстве развивающихся стран доля среднего класса в последние годы значительно выросла, в то время как доля предпринимателей среди населения достаточно мала. И ничто не характеризует так отчетливо этот растущий средний класс, по мнению исследователей, как стремление иметь стабильную хорошо оплачиваемую работу.

А что же предпринимательство, и особенно в развивающихся странах? «Хотя среди представителей среднего класса довольно много предпринимателей, большая часть из них не хочет становиться настоящими капиталистами. Они занимаются бизнесом, но в большинстве случаев только потому, что они по-прежнему относительно бедны и пользуются каждой возможностью. Как только им удаётся найти приемлемо оплачиваемую наёмную работу, они вполне готовы закрыть свой бизнес. И если средний класс имеет значение для роста экономики, то, возможно, вовсе не из-за его «предпринимательского духа», — делают вывод эксперты.

Ряд других исследований показал: наибольшую инициативу, похожую на «предпринимательскую смекалку» в духе Адама Смита, проявляют как в развитых, так и в развивающихся странах скорее бедные — потому что они используют малейшую возможность хоть как-то заработать и поэтому вынуждены идти на риск.

На склонность к предпринимательской активности большое влияние оказывает менталитет. В России население, как свидетельствуют данные социологов, не хотело и не хочет массово становиться бизнесменами. Согласно недавно опубликованному исследованию ВЦИОМ, россияне не склонны заниматься бизнесом. Большинство никогда не пыталось и не планирует этого делать. Эта группа с каждым годом растёт (в 2008 г. — 61%, а сейчас 72%). На вопрос «Хотите ли вы в принципе когда-нибудь заняться бизнесом?» лишь 23% ответили положительно. Падает доля тех, кто всегда хотел открыть свое дело (с 26% до 17%).

Генеральный директор Всероссийского центра изучения общественного мнения Валерий Фёдоров отметил и ещё одну важную деталь: число желающих открыть свой бизнес растёт в России в кризисные периоды, когда люди лишаются работы. Собственно, в 90-е годы именно потеря рабочего места и сделала «бизнесменами поневоле» многих советских служащих и научных сотрудников. В периоды экономического роста и стабилизации, отмечают социологи, желающих заниматься бизнесом становится меньше. А стремление создать своё дело, которое можно передать детям, характерно лишь для 2% желающих заниматься бизнесом. Фактически при прочих равных россияне не стремятся массово к предпринимательской деятельности.

Разумеется, мы не утверждаем, что среди среднего класса мало предпринимателей. Но с учётом его реальной структуры в мире, в целом сегодня это скорее класс людей, стремящихся иметь стабильную работу и зарплату в качестве наёмных работников. И процент людей с предпринимательской жилкой среди них не выше, чем в других слоях населения.

 

«Виртуальный класс»: не путать со средним

Пожалуй, главный вопрос сегодняшнего дня о среднем классе в мировом масштабе — действительно ли он является носителем «революционного вируса», движущей силой многочисленных «вёсен» и «оранжевых переворотов»? Ведь в классическом понимании он всегда был классом стабильности.

О политическом бэкграунде революционных событий недавнего времени, их внешней инспирированности и методах «экспорта цветных революций» сказано много. Отметим, что ещё одной причиной происходящего является изменившаяся социальная реальность, в которой ключевую роль играет интернет и информационные социальные структуры. Современное общество и информационная среда, в которой оно существует, формирует одновременно и новые социальные механизмы, и новый тип личности.

Стало общим местом называть современным средним классом именно это новое «цифровое поколение». Мы, однако, полагаем, что эти понятия не следует смешивать, хотя, безусловно, данные социальные группы пересекаются.

Почему происходит такая подмена понятий? Ещё совсем недавно сами технические средства, необходимые для активного присутствия в интернет-пространстве, не могли быть атрибутами неимущих. Ноутбуки и смартфоны были признаком принадлежности к успешному «офисному классу», то есть как раз среднему. Однако ситуация меняется.

На Западе распространена модная точка зрения, что средний класс в развивающихся странах обязательно требует демократических перемен. Большинство западных экспертов и российских либералов действительно ставит знак равенства между понятием «средний класс» и молодыми западно-ориентированными профессионалами и предпринимателями с высоким и крайне высоким доходом, а также с обязательно ярко выраженными протестными политическими взглядами. Безусловно, такая прослойка, особенно в крупных городах, существует. Однако её отличительные черты вовсе не материальные.

Американский комментатор Forbes Марк Адоманис в октябре 2012 года опубликовал статью What is the Russian Middle Class? Probably Not What You Think («Что такое российский средний класс? Возможно, не то, что вы думаете»). В ней он призывает не смешивать понятие «средний класс» с социальной группой, скорее относящейся к его верхней, высокодоходной части или городским представителям «креативного класса», которые оппозиционно настроены: «Мы должны быть очень осторожны с нашими терминами: если мы называем антипутинское протестное движение в Москве «средним классом», то мы ошибочно предполагаем, что эти люди с экономической точки зрения — представители российского большинства. Но они ими не являются». Эксперт предлагает развести термины, и на политическом поле оперировать более подходящими определениями educated class («образованный класс»), creative class («креативный класс»), networked class («сетевой класс»), globalized class («глобализированный класс»). Хотя и они тоже во многом являются чрезмерно обобщающими. (Подробнее об этом феномене в статье М. Восканян «Креативный класс»: еще одно лицо неолиберализма», публикуемой в этом номере «Однако»).

 

Между богатыми и бедными

Главный вопрос при реалистичном взгляде на российский средний класс — это вопрос о большой части российского общества, которая не может быть причислена к бедным, но и не претендует на стандарты «верхнего среднего класса». На данный момент существуют два подхода: одни российские эксперты называют их «предсредними», другие же полагают, что эти люди могут рассматриваться как «нижний средний класс». Надо отметить, что второй подход ничем не противоречит и вполне соответствует приведённым выше методикам Всемирного банка и расчётам экономистов из структур ОЭСР.

В течение последних 15 лет благосостояние россиян росло. Очевидно, что был преодолён тот уровень бедности, на котором страна находилась в 90-е годы. В 2000-е годы наиболее значительный прирост численности был именно в группе «предсредних», или «нижних средних». Люди не только выходили в эту группу из бедности, но и внутри неё увеличивали свой доход. В большей степени это касалось тех, кто работал в сферах, поддерживаемых государством. Как итог к концу 2000-х годов не было никаких оснований считать, что «средний» рабочий, инженер, врач или госслужащий с точки зрения доходов и образа жизни является «маргиналом», как это действительно было в 90-е, и даже в начале 2000-х.

В 99-м году подавляющее большинство россиян могло обеспечить себя лишь продуктами питания, и почти 70% населения оценивало своё материальное положение как плохое и очень плохое. На сегодняшний день наибольшей группой (около 50%) являются те, кто своё положение оценивает как «среднее», а с точки зрения потребления испытывает сложности с приобретением товаров длительного пользования — по данным ВЦИОМ, с 1997 года эта группа увеличилась в два раза. Эксперты НАФИ в 2013 году оценили самый многочисленный класс в стране — так называемый «предсредний» — в 55% населения.

Интересен и такой факт. По данным «Левада-Центра» на сентябрь 2011 года, на прямой вопрос о принадлежности к среднему классу 37% соотнесли себя с нижней частью среднего слоя, со средней частью среднего слоя — 46%, с верхней его частью — 3%. То есть к среднему классу сами себя причислили 86% опрошенных.

Либеральные эксперты, мнение которых мы приводили выше, эту самооценку считают совершенно несущественной, поскольку ориентируются на жёсткие и высокие стандарты своего конструкта «среднего класса». Мы же полагаем, что с учётом приведённых данных, достаточно большая часть граждан, которых относят к «предсредним», вполне могут быть причислены к «нижнему среднему классу».

Согласно результатам исследования Института социологии (ИС РАН) и Фонда Фридриха Эберта «Бедность и неравенства в современной России: 10 лет спустя» (2013 г.), «стандартный набор имущества, присутствующего в домохозяйстве небедного россиянина, включает сегодня цветной телевизор (причём не только обычный, но и жидкокристаллический или плазменный), холодильник, пылесос, мобильный телефон, стиральную машину, разно-образную мелкую кухонную технику, компьютер, цифровую видеокамеру и/или фотоаппарат, а также автомобиль. При этом наличие автомобиля уже стало в России нормой жизни — в тех массовых слоях, которые попадают в выборку общенациональных опросов, его имеют 7 из 10 домохозяйств, при этом каждая десятая семья имеет уже два автомобиля. Отметим также, что большую часть автопарка россиян составляют сейчас иномарки, в т.ч. и российской сборки».

Но даже у большинства бедных семей, по какому бы критерию их ни выделяли, стандартом жизни являются телевизор, холодильник, пылесос, мобильный телефон и стиральная машина. И как отметили эксперты, спектр имущества многих бедных семей с бедностью ассоциируется слабо: «Так, в заметных масштабах (30–32%) представлены в домохозяйствах бедных автомобили. И хотя автомобили эти в массе своей — продукция отечественного автопрома возрастом старше 7 лет, но все же тот факт, что это весьма недешёвое с точки зрения стоимости его эксплуатации имущество есть почти у каждого третьего бедного, удивляет в такой же степени, как наличие в отдельных семьях бедных смартфонов, айпадов, цифровых видеокамер, кондиционеров и посудомоечных машин».

Объясняется этот феномен тем, что, оценивая свою жизнь как среднюю или «бедную» и говоря о сложностях с приобретением тех или иных товаров, россияне их всё равно приобретают, часто из мотива «компенсаторного потребления», даже залезая в долги. Отметим и то, что маркерами «нормальности» становятся именно смартфоны, планшеты и прочие устройства, позволяющие активно присутствовать в интернете. И таким образом, в соответствии с гипотезой, что виртуальный класс — это не средний класс, российские бедные, по крайней мере молодёжь, вполне могут быть частью этого виртуального класса.

Всё это не позволяет нам сказать, что средний уровень жизни имеет лишь 10% или 20% россиян. Если к тому же мы методологически будем использовать критерии не либеральных российских экспертов, а международных институтов (так, Всемирный банк оценивает объём среднего класса в России в 51%), то можно утверждать, что «нижний средний класс» в России вполне отвечает представлениям о средней, то есть небедной и относительно благополучной материально жизни.

Кто же эти люди?

 

«Неизвестный» нижний средний класс

Глава Российской гильдии маркетологов и ведущий эксперт исследовательского холдинга «Ромир» Игорь Березин на основе несколько скорректированных данных Росстата делает вывод: в России есть довольно большая (около 30% населения) группа с доходами, в 3–7 раз превышающими прожиточный уровень (диапазон примерно 400–1100 евро в месяц на члена семьи), и поддерживающая достойный уровень жизни. Он полагает, что всех этих людей можно отнести к нижнему среднему классу. Помимо нижнего среднего класса И. Березин выделяет и верхний средний класс, численность которого в 2012 году, по его оценкам, составляла около 9%. В сумме же доля среднего класса (с учётом верхнего и нижнего сегментов) составила 39% от населения России. (Подробнее см. статью И. Березина «Фрустрированный гарант стабильности», публикуемую в этом номере «Однако»).

Похожие цифры в 2011 году представили эксперты Центра стратегических исследований (ЦСИ) Росгосстраха. По их оценкам, нижним имущественным порогом, позволяющим отнести домохозяйство к среднему классу (обладание нестарой иномаркой или новым отечественным автомобилем, жильём, оборудованным современной техникой и мебелью, возможность платить за образование и медицину, отдых за границей), является доход в размере 20 тыс. долларов в год на семью из трёх человек. При этом в крупных городах он выше и составляет 30 тыс. долларов в год. Верхней же границей среднего класса служит ежегодный доход 300 тыс. долларов на семью.

Откровенно же завышенные критерии определения среднего класса, которыми оперируют многие либералы в России, вызывают недоумение даже у западных экспертов. Так, Марк Адоманис в уже упомянутой заметке «Что такое российский средний класс? Возможно, не то, что вы думаете» поставил под сомнение цифры, приведённые в статье одной московской журналистки. В своей работе она, в частности, называет типичными представителями среднего класса «работников с зарплатами более 6,6 тыс. долларов (200 тыс. рублей) в месяц». Прямо скажем, для России (и даже для Москвы) 200 тыс. рублей в месяц — цифра отнюдь не распространённая. Более того, Адоманис подчёркивает, что даже для США, гораздо более богатой страны, 6 тыс. долларов в месяц — это, по-видимому, больше, чем доход, характерный для среднего класса.

Таким образом, если искусственно не завышать границы среднего класса в России (чтобы подогнать их под стандарт, который даже на Западе, особенно с учётом совсем не плоской шкалы налогообложения, применим только к очень обеспеченным слоям населения), то можно говорить о наличии в нашей стране большой социальной группы среднего и нижнего сегментов среднего класса. Верхний средний класс в России сосредоточен в столицах и городах-миллионниках (и вместе с богатыми вряд ли составляет более 10% населения), а по своему потребительскому поведению и образу жизни действительно ориентирован на Запад. Но основная часть среднего класса имеет мало общего с образом преуспевающего московского менеджера на дорогой иномарке, швыряющего направо и налево стодолларовые купюры.

Тип потребления нижнего среднего класса отличается от потребительских привычек верхнего среднего класса. В 2001–2008 годах локомотивом спроса был именно последний (менеджеры среднего звена крупных компаний, представители «креативных» свободных профессий, предприниматели, чиновники), и потребление в России носило часто демонстративный характер. Именно тогда на смену бандиту в малиновом пиджаке вышел молодой профессионал с хорошим доходом, который мог позволить себе зарубежный отдых, брендовую одежду и автомобиль, а в Европе стереотип русских «эмигрантов из бедного социализма» сменился стереотипом русских, приезжающих в Европу на дорогой шопинг.

В последние годы устойчиво растут доходы совсем других групп населения — квалифицированных рабочих, учителей и врачей, государственных служащих, включая сотрудников силовых структур, менеджеров и инженеров, водителей и «мастеров». Их характеризует совсем другой тип потребления — и по финансовым возможностям, и по менталитету, и по характеру. Эксперты называют их консервативными и рациональными.

Также существует большая (не менее 15%) группа «предсредних», тех, кто уже выбрался из бедности, но ещё не дотягивает до благополучия. Именно на их интересах, а вовсе не на проблемах «самостоятельных и зарабатывающих» должно сосредоточиться государство. Если этих людей вытащить на следующую ступень уровня доходов, то это стало бы значимым шагом на пути к экономической и социальной стабильности и к реальной победе над бедностью и несправедливостью. И именно повышение уровня жизни и потребления двух этих социальных групп — нижнего среднего класса и «предсредних» — способны обеспечить устойчивое увеличение спроса на внутреннем рынке и стимулировать экономический рост.

В целом положительная динамика благосостояния, обозначившаяся в последние 10–15 лет, не означает, что у среднего класса нет причин для недовольства. Есть, в том числе и экономические.

Глобальный экономический кризис привёл к определённой фрустрации в среде «хрупких детей среднего класса». Весной 2009 года социолог Валерий Фёдоров в интервью РИА «Новости» отметил, что средний класс плохо адаптируется к кризису: «У них очень большой разрыв между ожиданиями и изменившейся к худшему реальностью, не выстроена стратегия, как минимизировать риски, как снижать расходы».

Помимо этого, кризис привел к интересной динамике и перераспределению доходов внутри среднего класса. Верхний средний класс сильно пострадал от кризиса — его доходы либо сократились, либо уже больше не растут с такой скоростью, как до кризиса. Многие компании не индексировали высокие зарплаты, сократили бонусы. Этот процесс, однако, только увеличил долю средних и нижних средних, а также «предсредних». Так, эксперты ЦИРКОН отметили, что «пополнение данной группы в этот период происходило с двух сторон — за счёт уменьшения как доли более богатых, так и доли более бедных слоёв населения».

 

От аполитичности к недоверию

Данные по динамике доверия россиян к власти за последние 10–15 лет не совпадают с динамикой роста благосостояния. А именно: хотя в целом можно сказать, что благосостояние россиян росло, начиная с 2008 года социологические опросы показывают снижение доверия как к партии власти, так и к фигурам президента и премьер-министра. Хотя — и это важно отметить — даже понижавшиеся уровни доверия президенту всё равно превышали типичные уровни доверия руководителям такого ранга во многих западных странах.

Интересно, что отношения российского среднего класса с властью вплоть до 2008 года были вполне нормальными. Более того, начало 2000-х характеризовалось скорее поддержкой политики Владимира Путина, а для представителя большой части среднего класса и особенно его верхнего сегмента было типичным дистанцироваться от политики, однако это отсутствие интереса уже было тревожным «звоночком», так как было симп-томом начавшегося отчуждения от государства как «системы», чего-то чужеродного.

«Контракт» между средним классом и властью фактически и состоял в обмене роста благосостояния (а для верхнего среднего класса это был рост в разы) на лояльность или нейтралитет. Можно вспомнить, что в середине 2000-х «Единая Россия» заявляла о том, что её опора — средний класс, заместитель главы президентской администрации Владислав Сурков называл появление среднего класса в России важным достижением, сам средний класс — «классом-гегемоном», а в 2008 году обозначил задачей номер один его спасение от кризиса.

Интересно то определение среднего класса, которое Сурков дал в своём выступлении на форуме «Стратегия-2020» в декабре 2008 года: «Собственники обычного жилья, скромных автомобилей, небольших компаний. Врачи, преподаватели и офицеры. Квалифицированные рабочие. Сельские специалисты. Государственные служащие. Офисные работники… Рабочим, офис-менеджерам, малому бизнесу, всем этим, по-обамовски выражаясь, молчаливым героям пока не помог никто… Бедолагам, назанимавшим миллиарды долларов на покупку дутых активов, экстренная помощь уже оказана. Тем, кто занимал тысячи рублей на холодильник, квартиру, образование, на потребление, короче говоря, на жизнь, — пока нет». Как отметили тогда комментаторы, Сурков включил в средний класс практически всех, кроме «бомжей и миллиардеров».

Однако после 2008 года лояльными власти продолжали оставаться лишь нижние слои среднего класса. Его верхняя и «креативная» части, вначале понадеявшись на изменение политического вектора в связи с вступлением на пост президента Дмитрия Медведева, в 2011 году фактически расторгли политический договор с властью, и сегодня настроение этой части среднего класса является скорее протестным.

Вот как об этом в январе 2012 года сказал Валерий Фёдоров в интервью газете «Взгляд»: «Средний класс (в 2000-е. — Прим. авт.) не очень активно голосовал, люди занимались другими делами, но при опросах представители этого слоя поддерживали Путина, пусть и с оговорками, касающимися свободы предпринимательства, расходов на культуру и образование и т.д. Однако всё изменилось в 2008 году, когда средний класс почувствовал очень серьёзные ограничения. Тут же началась фронда: всё, что казалось в «нулевых» терпимым, стало нетерпимым. И средний класс на Болотной и Сахарова — это, конечно, только столичная история, но участники московских митингов, транслируют свои образцы поведения. Пока ещё средний класс по всей России готов слушать Путина и готов с ним коммуницировать. А вот костяк московского «среднего класса» премьера слышать уже не будет».

Как видим, пассивная отчуждённость от «системы» сменилась у многих представителей этой социальной группы активным неприятием, аполитичность — участием в протестных движениях или сочувствием им.

Этот сдвиг был вызван несколькими ключевыми факторами. Во-первых, именно этой социальной группе кризис 2008 года сильно подпортил перспективы, обещавшие рост качества жизни. Во-вторых, в стране действительно появились признаки системной стагнации, не были реализованы масштабные программы экономического развития. В-третьих, коррупция, бюрократия и многие непродуманные действия государства вызывали раздражение всё большего числа россиян. Многие представители среднего класса (особенно верхнего сегмента, молодёжи и городского «офисного класса») оказались «контрактниками», которые готовы расторгнуть свой «договор» с государством, если чувствуют угрозу своему образу жизни и перспективам самореализации.

 

Опасения застоя

Опасность для перспектив самореализации — формулировка на первый взгляд несколько эгоистичная. Однако её можно понимать и в прагматическом ключе. Нынешний тип экономики в России превращает большинство россиян в «перераспределителей» или «обслугу» сырьевых отраслей: основа малого и среднего бизнеса у нас торговля, а не производство, а большинство товаров — импортные. Социальные лифты не работают. Как говорится в докладе ИС РАН о бедности, «одна из главных причин, выводящих внешне благополучную молодёжь на улицы российских городов, — это пугающая перспектива многолетнего застоя, сопряжённая с резким сужением возможностей личностной самореализации».

Глава Росмолодёжи и бывший лидер движения «Наши» Василий Якеменко в интервью Ленте.ру в январе 2012 года так сказал о тех, кто участвовал в протестных митингах: «Молодые люди хотят самореализоваться, хотят быть включены в процесс принятия решений — для меня это совершенно нормально. <...> Потому что происходящее — цивилизованный запрос продвинутой части общества на перемены. Другое дело, что те люди, которые вышли на трибуны, — это совершенно другие люди. <...>А на площади стоят молодые люди, многие из которых на самом деле составляют основу любого творческого, предпринимательского проекта».

Это в столице. А что в регионах?

Бен Джуда, английский журналист и политолог, автор книги «Хрупкая империя: как Россия полюбила и разлюбила Владимира Путина» (2013 г.) говорит о том, что протест в российских регионах связан главным образом с бытовыми проблемами: «…плохие дороги, отвратительное медицинское обслуживание, засилье бюрократии, трудности с ведением малого бизнеса…» Отметил он и тот факт, что люди там одинаково дистанцируются и от власти, и от московской оппозиции. «Разлюбили» Путина его ранее горячие сторонники, которые приветствовали арест Ходорковского и военную операцию в Южной Осетии, за то, что он допустил появление «класса хищников» — неконтролируемой бюрократии.

При этом на фоне небольшой доли протестных активистов среднего класса и протестного «актива» виртуального класса, данные соцопросов свидетельствуют о нарастающем отчуждении основной части россиян, особенно представителей средней и нижней части общественной пирамиды, и от политики, и от общественной жизни в целом.

Интересно, что в уже цитировавшемся исследовании ИС РАН и бедные, и небедные в большинстве высказались за «сильную руку» и тезис «стабильность важнее перемен». Казалось бы, налицо противоречие. Авторы исследования, однако, объясняют это так: «Главная причина поддержки населением власти, на наш взгляд, состоит в том, что значительная часть россиян в какой-то момент потеряла веру и в эффективность демократических институтов, и в собственную способность оказывать влияние на происходящие в стране процессы. <...> В результате политика всё больше начинает восприниматься как отчуждённая от общества сфера деятельности «политического класса» и его непосредственного окружения (активистов и волонтёров политических партий, работников СМИ, аналитиков, имидж-мейкеров и т.д.)»

То есть ключевым становится отчуждение — и у формальных лоялистов, и у протестующих.

 

Иллюзия лояльности

Недооценка реального протестного потенциала среднего класса происходит потому, что этот протест власть понимает, как некое «баловство столичной богемы», к тому же отчасти инспирированное внешними агентами влияния. На фоне цветных революций в других государствах закономерно было возникновение идеи, что и в России протестные митинги стали частью этого мирового тренда. Государством был взят курс на маргинализацию и рассеивание этого протеста. Спад протестной активности в её политической форме «болотных митингов» также создал иллюзию полной победы государства и взятие под контроль оппозиционно настроенных групп.

Однако вот тут государство может совершить серьёзную ошибку. Оно увидело и смогло понять суть и причины «болотного протеста», разработало механизмы работы с ним, полагает, что делает это успешно и не обращает внимания на ту часть среднего класса, которая не особо «виртуальна», не представляет собой креативного класса мегаполисов и западно-ориентированную страту богатых. Этот массив нижнего среднего класса, «предсредних» и бедных все — и власть в России, и эксперты за рубежом — автоматически записывают в «лоялисты».

Между тем внутри этой группы зреет очень сильное социальное недовольство. Это негодование по поводу развала системы образования, перевода всё большего числа функций образования и здравоохранения в платную форму, роста неравенства, безграмотной промышленной и миграционной политики. Как показывают соцопросы в регионах, население в большей степени, чем политика, волнует экономическая нестабильность, бедность, рост цен, проблемы ЖКХ, естественно, коррупция. Об этом, например, говорится в недавнем докладе Центра стратегических разработок Комитету гражданских инициатив: люди в регионах готовы и к протестным акциям — и по экономическим причинам, и в связи с этническими трениями. Говоря о рейтингах Путина, данные исследователи выделили пол и потолок этого доверия. Пол — то есть «непробиваемый уровень» поддержки — обеспечивается харизматичностью и безальтернативностью сильного лидера, успехами в защите страны от внешних угроз. А вот потолок — то есть то, что не даёт рейтингам расти, — это утрата надежды, неверие в способность власти обеспечить успешное развитие страны. В обществе растёт тревожность и неуверенность в своём завтра.

В то же время адекватный ответ на эти вопросы, учитывающий ценностные установки этих групп населения, способен был бы сделать их активными участниками национально ориентированных реформ.

 

Ценности

Вопрос о ценностях среднего класса является немаловажным: можно ли их в принципе выделить и отличаются ли они чем-то от ценностей других социальных групп?

Как мы показали, сегодня средний класс часто неверно ассоциируют с виртуальным или креативным классом. Отсюда возникает перенос специфических характеристик последней группы на весь средний класс (а креативный класс такими особенными характеристиками, безусловно, обладает) и идея, что средний класс во всём мире является источником протестной активности. В последнее время в либеральных российских СМИ появились даже публикации, суть которых сводится к обвинению российского среднего класса в недостаточной радикальности и неготовности совершать революции — дескать, все условия в наличии, а площади Тахрир в Москве этот класс ещё не организовал.

О том, что средний класс далеко не весь настроен даже хотя бы либерально-прозападно, писал ещё в 2006 году в упомянутой нами работе и Дмитрий Тренин. Ценностные и политические ориентации среднего класса описывались так: «По своей политической ориентации нарождающийся средний класс ориентирован отчасти на либерально-демократические, отчасти (это больше характерно для сотрудников силовых структур и работников ВПК) на консервативные ценности». При этом отмечалось, что «базовый слой российского общества иной. В него входят в основном те, кто считает себя проигравшим в результате перехода от советского социализма к современному российскому капитализму. На этом уровне у людей преобладают социал-демократическая, государственническая и коммуно-патриотическая ориентации». И предполагалось, что с ростом группы средних на смену этим ориентациям придёт либеральная.

Реальная динамика, на наш взгляд, оказалась иной. Так, последний опрос ВЦИОМ, подготовленный к 10-му заседанию Валдайского клуба «Современная российская идентичность: измерения, вызовы, ответы», показал, что себя назвали православными 77% опрошенных, а 81% — патриотами (график 2).

Если мы будем считать группу среднего класса, включая нижний средний класс, насчитывающей до 40% населения, то даже при допущении, что абсолютно все представители верхнего сегмента среднего класса неконсервативно и непатриотично настроены (что, разумеется, в реальности не так), получится, что консервативно-патриотическую ориентацию имеет если не большая, то как минимум довольно значительная часть россиян со средним достатком.

Выделить ценностные ориентации среднего класса пробовали в ИС РАН («Российское общество как оно есть: (опыт социологической диагностики)» М.К. Горшков. М.: Новый хронограф, 2011). Ценность индивидуализма разделяет 50% ядра среднего класса, 34% его ближней периферии (35% в целом в среднем классе) и только 22% населения России в целом. Средний класс в России продолжает оставаться патерналистским, а не либеральным. Так, на вопрос «Задача оппозиции состоит не в том, чтобы критиковать правительство, а в том, чтобы оказывать помощь в его работе?» утвердительно ответили 60% среднего класса (против — только 20%), а на вопрос «Государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности?» ответили «да» 56%, против — лишь 20% (остальные не имели мнения).

Важным является также и параметр отношения среднего класса в России к Европе. В 2006 году ИС РАН в докладе «Городской средний класс в современной России» охарактеризовал средний класс как «проевропейский» — уровень положительных реакций на слово «Европа» (92%) почти достигал уровня лояльности к самой России (98%). Однако оказалось, что «Европа» не была синонимом Евросоюза. В среднем классе заметно тяготение к культурно-историческому европейскому идеалу, но, как пишут авторы этого исследования, Россия, «будучи «тоже Европой», в то же время представляет собой как бы «другую Европу». Например, в России иначе, чем в большинстве других стран современной Европы, трактуются отношения между индивидом и государством. Российское государство в глазах своих граждан предстаёт не столько «ночным сторожем» и арбитром, следящим за соблюдением «правил игры», сколько генератором жизненных смыслов и субъектом коллективного исторического целеполагания. А это означает, что и концепт демократии у россиян не вполне совпадает с тем, что считается демократией в Западной Европе.

На консервативность и приверженность традициям среднего класса в России указывает и тот факт, что, как выявило это исследование, термин «традиция» для респондентов был окрашен исключительно позитивно и в этом отношении значительно превосходил термин «перемены» (90% против 58%).

Вывод исследования среднего класса ИС РАН был такой: «Искренне симпатизируя «первой Европе» и признавая необходимость учитывать и перенимать её опыт, россияне, в отличие, скажем, от поляков или эстонцев, всё же совершенно не склонны безоговорочно принимать доминирующие в Европе представления и так называемые евростандарты.

В последнее время также звучат оценки среднего класса, как скорее склонного к консервативно-стабильному поведению. Так, Валерий Фёдоров в декабре 2012 года назвал средний класс социальным меньшинством в России, «поэтому его представители ставят во главу угла обеспечение стабильности собственного положения, политическая ориентация у него скорее консервативная, чем модернизаторская».

Татьяна Малева на конференции в РАНХиГС в апреле сказала, что средний класс — это не бунтари, не революционеры, а прежде всего, хорошие приспособленцы, выбирающие достаток и стабильность: «Представитель среднего класса <...> не является инициатором реформ, но может быть социальной базой реформ». При этом представители среднего класса отличаются, по её мнению, стремлением к инновациям, стремлением способствовать стабильному экономическому развитию. «Чем больше среднего класса, тем успешнее экономическое развитие», — заключила экономист.

 

Экономическая модель для среднего класса

С нашей точки зрения, наибольшей угрозой для существования и развития среднего класса в России является рост неравенства. На протяжении 2000-х годов наблюдалась парадоксальная ситуация: на фоне роста благосостояния и выхода из бедности если не в средний, то, по крайней мере, предсредний класс больших групп населения, ощущения справедливого устройства общества и экономики у них не было. Увеличение численности и доли в населении «нижнего среднего» и «предсреднего» классов происходило на фоне всё увеличивающегося роста имущественного неравенства в обществе, о чём свидетельствует динамика неравномерности распределения доходов (коэффициент Джини) и степени социального расслоения (коэффициент фондов).

Как показывают результаты ещё одного исследования Института социологии РАН и Фонда Эберта «Двадцать лет реформ глазами россиян» (2011 г.), самое распространённое по частоте переживание у опрошенных — чувство несправедливости всего происходящего вокруг, его испытывают более 90%. Ощущение несправедливости связано вовсе не с неким мифическим «стремлением русских к уравниловке». Как пишут эксперты ИС РАН, «в этом вновь проявляется конфликт между характерной для россиян нормативной моделью общества с существующими в ней разумными по глубине неравенствами, основанными на справедливых основаниях, и её практической реализацией в современной России, для которой характерны избыточные, не имеющие легитимных оснований в глазах населения неравенства и отсутствие прямой связи межу личными усилиями и положением в обществе». При этом социологи отмечают, что и бедные, и богатые, и средний класс в России абсолютно нормально относятся к идее неравенства в том смысле, что интенсивнее и продуктивнее работающий, более талантливый и более образованный человек должен иметь больший доход.

Как мы указывали, больше других от кризиса 2008 года и его последствий пострадал верхний средний класс. Однако настоящей жертвой недальновидной политики либерального экономического блока в правительстве РФ станет как раз массовый нижний средний класс и претендующие на включение в него слои вышедших из бедности. Именно по этим группам населения больнее всего ударят либеральные реформы — распространение платного образования и здравоохранения, введение «соцнорм» потребления в системе ЖКХ, озвученная в сентябре 2013 года премьер-министром Дмитрием Медведевым идея прекращения «политики сохранения занятости любой ценой». И как результат, «кому-то — это может быть довольно значительная часть населения — придётся менять не только место работы, но и профессию, а также место жительства».

Между тем, «вытащив» на уровень нижнего среднего класса значительную прослойку выкарабкавшихся из бедности и обеспечив стабильное положение этому социальному слою, государство включило бы мощный резерв внутреннего спроса. Ведь нижний средний класс, догоняющий его «предсредний» и их спрос — реальные источники потенциального роста практически для всех потребительских рынков.

Средний класс нуждается в по-настоящему социальном государстве и сам является основой государства всеобщего благосостояния.

 

Не оппозиционеры и не лоялисты

Как показал проведённый нами анализ, социальная группа, которую мы по реалистичным критериям можем отнести в России к среднему классу и к которой принадлежит почти половина наших соотечественников, в большей степени отвечает международным критериям среднего класса для развивающихся стран, нежели жёстким либеральным моделям, задающим в качестве ориентира только высокодоходные группы в самых богатых западных государствах. Неправомерным мы считаем и то, что для прохождения в средний класс необходимо придерживаться либеральной политической и экономической ориентации или ориентироваться на глобализированно-западную ценностную модель. Несправедливы, на наш взгляд, и упреки в эгоизме, самолюбовании и оторванности от интересов и ценностей большинства, которые часто адресуются среднему классу. Это связано в первую очередь с путаницей между понятиями среднего и «креативного» класса, о которой мы писали выше. Хотим ещё раз подчеркнуть: безусловно, в России есть «креативный» или «виртуальный» класс, для которого характерны космополитические постиндустриальные ценности. Но эта группа лишь пересекается с группой среднего класса, вовсе не совпадая с ней.

Именно реальный средний класс, понимаемый в широкой трактовке, отвечает за рост спроса на потребительские товары на внутреннем рынке России. Большая его часть — наёмные работники со значительной долей госслужащих. Предприниматели, малый и средний бизнес составляют в нём сегодня незначительную часть.

С нашей точки зрения, российский средний класс одинаково не может быть причислен как к «революционерам», так и к «лоялистам», которые одобряют любые действия власти.

Социологические опросы, например ВЦИОМа, постоянно показывают, что большинство населения считают себя патриотами, видят Россию сильной страной, позиционируют себя как сторонников консервативных ценностей. С одной стороны, это позволяет сказать, что значительная часть и среднего класса (то есть «небедных»), безусловно, настроены прогосударственнически.

С другой стороны, это вовсе не означает, что «российский обыватель» — «молчаливая тёмная масса», как несправедливо его представляют порой западные СМИ, или безразличное большинство, согласное с любыми дисбалансами и ошибками власти (как многим в правящих кругах в самой России было бы приятно думать). Тот массовый «нижний средний класс», который появляется в России, скорее национально ориентирован, в меру консервативен, хочет эволюционного развития и действительно заинтересован в стабильности. Но он, несомненно, многим недоволен.

Скрытое недовольство должно гораздо больше тревожить власть, нежели действия пока малочисленного «болотного протестного движения». Коррупция и неэффективные действия чиновников, по-прежнему вопиющее имущественное неравенство и отсутствие социальных лифтов, бесконечные, но не улучшающие жизнь, реформы образовательной, медицинской сферы и ЖКХ, тупиковая ситуация с мигрантами, недальновидная экономическая политика, которая в условиях прекращения благоприятной ресурсной конъюнктуры быстро лишит эту часть россиян только-только появившегося пусть скромного, но благополучия, — вот те болезненные проблемы российской действительности, решения которых ждёт большинство. А средний класс вместе с «претендентами» вхождения в него — это действительно большинство.

Разумеется, эти люди сегодня не хотят никаких революций. Но без ответов со стороны государства на свои вопросы и чаяния огромное число представителей среднего класса будут уходить как минимум «во внутреннюю оппозицию» — отчуждение.

Борьба за доверие этого «отчуждённого большинства» и станет ключевым трендом следующих нескольких лет перед новыми президентскими выборами. Уповать на «природный консерватизм» россиян не стоит — и ему есть пределы, если вопросы, требующие уже сегодня внятных ответов и действий от руководства страны, продолжат «висеть в воздухе». А с учётом того, что оппозиционное движение в России уже вовсе не настаивает на лозунгах своих либеральных предшественников в духе 90-х, а скорее фокусируется именно на указанных реальных проблемах, — чем дальше будет откладываться их решение, тем правомернее в глазах консервативного большинства будут звучать требования этого политического фланга, сторонниками которого и сегодня многие являются именно ввиду отсутствия ожидаемых ответов.

Нужна среднему классу и идеология, учитывающая его умеренный консерватизм и в то же время неприятие любого радикализма. То сочетание индивидуализма, опоры на свои силы, патриотизма и при этом потребности в справедливом обществе и критичного взгляда на ошибки власти и госаппарата, которое мы видим среди ценностных установок этого класса, обещает широкие перспективы для задействования его в качестве базы для не популистских, а действительно национально ориентированных реформ.

Средний класс, если он не будет отсечён от возможностей получения образования и от социальных лифтов, должен стать не только базой экономического благополучия, но и источником формирования национально ориентированной элиты.

Благожелательное отношение к Европе и в то же время нежелание разделить все современные евроценности показывает, что средний россиянин ориентирован на уважительные взаимоотношения с соседями, но не примет от них никаких дидактических поучений, как должна жить Россия.

И если государство не позволит перехватить у себя инициативу и окажется в состоянии ответить на нынешние социальные и экономические вызовы, то у него есть все возможности превратить российский средний класс в опору стабильности и эволюционного развития, от которого должно выигрывать всё общество.