Государство не может и не должно «делать всё». Для того чтобы понять пределы его компетенции и его обязанностей, мы должны сначала понять, что оно собой представляет и что собой представляет собственно власть как понятие. 

«И дивились Его учению, ибо Он учил их, как власть имеющий».

(Мк., 1, 22)

Всё, связанное с властью как общим понятием, всегда вызывало особый интерес в российском обществе, что неудивительно по причине центральной роли, которую она по факту играла на протяжении всей истории нашей цивилизации. В последние годы этот интерес ещё больше увеличился, что опять же вполне естественно: практически консенсусом является понимание того, что все проблемы нашей страны имеют первоисточником государственную власть (или её отсутствие, что в философском смысле то же самое).

На фоне этого огромного интереса особенно заметно, что большинство людей плохо понимают, что такое власть, а что, соответственно, властью не является, и далее в процессе рассуждений это непонимание умножается. Попробуем разобраться.

Субъект и объект

Начнём с того, какие компоненты есть в понятии «власть»? Это, во-первых, субъект, то есть тот, кто имеет власть. Субъект всегда сознателен, то есть это человек или группа людей — животное или неодушевлённый предмет никак не может иметь власть. Во-вторых, это объект — тот, над кем власть: рабовладелец имеет власть над своими рабами, но не имеет никакой власти над чужими рабами и тем более свободными людьми, которые поэтому объектом его власти не являются.

Объект может быть и неодушевлённым, можно говорить о власти над животными, стихиями или общественными процессами, но в основном это представляет интерес лишь как метафора типа «властелин ветра». Конструктивно можно рассматривать только сознательные объекты. Существующие в философии теории о том, что власть есть разделённая субъектность (и таким образом, то, что мы называем субъектом и объектом, на самом деле суть два субъекта, а ещё точнее — один разделённый субъект), нам представляются достаточно натянутыми и в любом случае относящимися только к государственной власти, да и то к весьма частным её случаям (типа античных республик).

Ну и наконец, у власти есть предмет — над какими действиями или аспектами жизни объекта властен субъект: власть абсолютная, над всем, есть в основном абстракция. Наиболее зримо предмет власти проявляется в армии: уставы чётко прописывают, какие приказы командир может отдать, и они обязательны к исполнению (это и есть предмет власти командира над подчинёнными), а какие нет.

Теперь можно дать само определение власти. Власть есть такое отношение между субъектом и объектом, при котором свобода выбора объектом своих действий в части предмета власти ограничена волей субъекта. Именно свобода выбора ограничена, а не объект совершает действия по воле субъекта: потому что воли субъекта на конкретные действия, так сказать, приказа, может и не быть в данный момент; да, если приказ и есть, объект может просто не суметь совершить это действие — всё это нисколько не отменяет отношения власти.

Власть и свобода

Из этого простого определения следует ряд не вполне тривиальных выводов.

Во-первых, власть со стороны объекта (то есть подчинение субъекту) не может быть добровольной — тогда свобода его выбора будет ограничена не волей субъекта, а его собственной волей, что, очевидно, есть нечто совсем иное, чем власть. Воля субъекта и объекта может совпадать, и в жизни так бывает, именно поэтому значительная часть солдат Великой Отечественной — может, и большинство — не нуждалась в заградотрядах и трибуналах для того, чтобы стоять насмерть. Но воля объекта может измениться и перестать совпадать с субъектом — так вот власть является властью только тогда, когда при этом всё равно всё будет по воле субъекта (так что без заградотрядов всё же было не обойтись).

Потому смешны упрёки типа «вы власть сводите исключительно к принуждению» — в них ничего иного быть и не может: отношения, построенные на ином, не есть отношения власти.

Во-вторых, из сказанного ясно, что власть и свобода принципиально антагонистичны. Все рассуждения (обычно на примере Америки) о том, что может-де быть очень сильная власть, практически никак не ограничивающая свободу своих граждан, основываются на непонимании вопроса. Это суть не власть, а нечто иное — далее станет понятно, что именно.

И наконец, в-третьих, власть не есть действие, а есть отношение, то есть потенция (поэтому на всех языках говорится «власть имеющий», а не «власть делающий», и даже не «власть осуществляющий»). Если эта потенция какое-то время не реализуется (например, рабовладелец уехал и до поры оставил рабов без указаний), она не перестаёт быть властью — указание можно послать в любой момент, если отношение не изменилось. А с другой стороны, то, что мы обычно понимаем под властью — президент, правительство, Дума, — она же постоянно что-то делает, в смысле руководит страной, и при этом большая часть этих действий никак не связана с ограничением чьей-либо свободы. Если это не власть, спросит человек, так чем они занимаются?

Власть и управление

А занимаются они управлением. У управления также есть объект — по наиболее современным представлениям это всегда процесс развития (или, в частном случае, самоподдержания) некоей системы.

Так вот управление есть вид деятельности, предметом которой является приведение объекта-процесса, насколько возможно, близко к эталону, существующему в представлении управляющего. Соответственно, государственное управление есть приведение процесса развития государства к эталонным представлениям, существующим у руководства (в случае развитого гражданского общества — у общества). Просто обеспечение его функционирования и недопущение скатывания в хаос есть частный случай этого.

Таким образом, у управления два принципиальных отличия от власти. Во-первых, это деятельность, а не потенция. А во-вторых, у него есть цель — получение некоего результата, в то время как у власти нет цели: она просто либо есть, либо нет.

Управление не антагонистично власти, она просто есть нечто, лежащее в иной плоскости. Чтобы понять, какие между ними могут быть взаимодействия, следует помнить: успешное управление всегда сводится к тому, чтобы нужные люди или группы людей делали то, что полезно для достижения результата, потому что любые ресурсы есть частный случай этого.

Если вам нужен для дела автомобиль, то в общем случае задача будет формулироваться так: надо, чтобы кто-то из имеющих вам его отдал. В реальности самый простой способ — заплатить ему деньги, но возможны и иные варианты — реквизиция, или, наоборот, убеждение отдать по идейным соображениям, или любое иное действие, вынуждающее владельца поступить так, а не иначе. Все эти действия можно разбить на две категории: либо вы добьётесь, чтобы он сделал это добровольно под вашим влиянием, либо вы заставите его силой.

Но поскольку возможность навязать другому свою волю силой и есть власть, то мы можем сформулировать важный тезис: управление использует либо власть, либо влияние.

Инструмент осуществления нужного выбора объекта у власти всегда один — силой или угрозой её применения, а у влияния таких инструментов много: по идейным соображениям, по традиционным, по религиозным, по корыстным или престижным, под угрозой понижения статуса, под угрозой общественного остракизма и т.д.

Это очень существенно, потому что то, что в современном мире называют властью, чаще всего есть влияние. «Власть капитала», «власть СМИ» — ну о какой тут можно говорить власти в прямом смысле, в соответствии с данным определением? Материальными факторами человека можно лишь загнать в определённые обстоятельства, но разные люди сделают разный выбор: одна побежит на панель даже от лёгкого безденежья, а другая не пойдёт и с голодухи. И общественная машина промывки мозгов, существующая с каменного века (СМИ лишь часть её), действует на одних людей так, а на других иначе, не все бредут в мейнстриме, как бараны; так же и с традицией, и с религиозными требованиями. Но если речь идёт об управлении страной, то управляющего это не сильно пугает, потому что для результата важна статистика: если 90% людей будут реагировать запрограммированно, этого вполне достаточно.

Поэтому использовать власть или влияние — всегда реальная альтернатива для управляющего государством. Это можно проиллюстрировать на примере подготовки к войне: можно мобилизовать призывную армию или ополчение — для этого нужна власть. Можно набрать наёмное (контрактное) войско — для этого нужно влияние, а именно деньги. А можно добровольную гвардию — для этого тоже нужно влияние, но идейное или религиозное.

Власть и насилие

Что лучше? Выбор неочевиден, плюсы и минусы есть у обоих вариантов.

Власть кажется дешевле, но это миф (особенно по сравнению с реально дешёвым, но мощным идейным влиянием): даже рабов надо кормить и содержать, да и надсмотрщики, без которых те разбегутся, стоят немало — что же говорить об объектах власти в современном мире. Если подсчитать все затраты на НКВД и другие косвенные расходы, то сооружения типа Беломорско-Балтийского канала дешевле было бы построить обычным образом (что, конечно, никого не волновало — истинной целью было не это).

А вот реально эксклюзивным свойством власти является то, что она абсолютна: не выполняющих приказы солдат в воюющей армии нет ни одного, потому что, если хоть один появится, его тут же расстреляют. А влияние всегда вероятностно и сложнее в инструментальном плане, то есть требует большого искусства от управляющего, но зато гораздо легче в эмоциональном. Потому что для постоянного проявления прямого насилия над чужой волей нужно обладать очень специфическим психотипом, а для осуществления влияния, например найма за деньги или проведения пропагандистской кампании, никаких особых качеств не требуется — это обычная менеджерская работа.

Вообще власть с её суровым духом, происходящим из прямого противопоставления субъекта-властителя остальным людям, есть проявление в общественной сфере мужского начала, тогда как влияние с его установкой на решение всего по согласию — женского. И нет ничего удивительного в том, что в современном мире с его явной тенденцией к демаскулинизации сфера власти сужается, а влияния — расширяется.

Плохо ли это? В чём-то совсем и неплохо, потому что в былые времена (а у нас в стране так и совсем недавно) сфера власти была несуразно расширена. Решать исключительно с помощью власти проблемы, например, экономики — безумие: это крайне неэффективно, и напротив, они весьма легко и ко всеобщему удовлетворению решаются влиянием. Это как устраивать свою сексуальную жизнь исключительно с помощью изнасилований: даже не рассматривая моральных и уголовных издержек, это гораздо проще делать по взаимной симпатии или за деньги. Гипертрофия властного начала, как вообще мужского духа, не ведёт ни к чему, кроме комбинации тупости с ненужной жестокостью, и в итоге к деградации — что мы и наблюдали в позднем СССР.

Но и влияние имеет свои проблемы: его установка на согласие и добровольность быстро приучает управляющего избегать конфликтов даже там, где без них не обойтись. К чему это приводит, хорошо видно по реакции западноевропейских правительств на погромы, устраиваемые арабами и неграми-иммигрантами: не вздумайте их трогать, с ними надо договариваться! Про стрелять в них на поражение даже и разговора, естественно, быть не может — а ведь это самый эффективный и вполне морально оправданный способ разбирательства с погромами и погромщиками. Такого рода вырождение общества, сопровождающееся полной потерей жизненной силы, есть симптом гипертрофии начала женского.

Потому государство или цивилизация, где влияние полностью подмяло власть, полностью беззащитно перед агрессивным внутренним, а особенно внешним врагом. Наёмники, которых оно наберёт за деньги, с удовольствием обратятся против него же — так не раз бывало в истории (общество с гипертрофией власти, наоборот, хиреет при затяжном мире).

Поэтому оптимальное государственное управление должно правильно сочетать то и другое, не допуская перекоса.

Люди власти

Как этого возможно достичь, не вполне понятно: ведь дух руководства определяется тем, из кого состоит руководящий класс. Если из воинов или, по-современному, силовиков (но настоящих, а не тех, для кого силовые возможности есть просто способ заработка), то их и будет всё время сносить на властно-силовые способы решения любых проблем. А если из менеджеров или, спаси, Господь, юристов, то это будет Европа; и не надо говорить, что у них, мол, и неплохо — ещё не вечер (хотя, по терминологии Шпенглера, уже закат).

Безусловно, магистральным направлением является весьма сильное сужение сферы государственного управления вообще — основная часть того, чем занимается руководство стран в современном мире и в экономике, и в социальной сфере, — вообще не должно быть предметом не только прямой заботы государства, но даже его контроля (более подробно этот вопрос мы рассмотрим несколькими абзацами ниже). А вот в том немногом, что останется, доминировать должен суровый и бескомпромиссный дух власти. Обычный гражданин должен вообще мало замечать наличие государства в повседневной жизни и в работе и попадать в его сферу только по своему свободному выбору — но уж в этом случае бояться его не по-детски (таким оно должно быть).

Но как добиться того, чтобы составляющие правящий класс такого государства воины хотя бы увидели приближение нетривиальных угроз — ведь для этого требуется не сила духа, а полёт интеллекта, — пока неясно. Решение именно этой задачи определит, какая цивилизация будет доминировать в будущие десятилетия, а не успехи в нанотехнологиях.

Да как же вы говорите, воскликнут иные представители интеллигенции, что власть — это сила, власть — это доверие?! И приведут хрестоматийный пример «стояния в Каноссе», когда в XI веке император Генрих IV вынужден был три дня на коленях вымаливать прощение у своего архиврага папы Григория VII, отлучившего его от Церкви (потому что иначе от него отвернулось бы войско).

Но это иллюстрирует лишь то, что у любой власти есть ограничения (как, кстати, и у любого влияния), и в традиционных обществах ими часто служит религия. Но непреодолимость этих ограничений зависит, как правило, от структурных управленческих решений: озаботился бы император заранее тем, чтобы набрать армию из языческих варяжских дружин и сарацинской конницы, которым отлучение папы Римского как мёртвому припарка, и всё было бы иначе. Что, кстати, широко применяли большевики в Гражданской войне, используя в качестве гвардии отряды из инородцев, а после них столь же успешно Франко с марокканцами. А сообразить ввязаться в войну против власти Святого престола, имея католическое войско, — такому правителю три дня на коленях стоять мало.

Так что не в том проблема власти, что ей легко потерять силу — при правильном устройстве это не так, а в том, что иные проблемы не решаются — и даже не видны — с помощью силы.

Государство как объект мифа

Государство у нас воспринимают по канонам мифологического сознания. Для него характерно, в частности, воспринимать объект мифа строго в чёрно-белых цветах. В плане, например, его возможностей — объект этот либо практически бессилен в конструктивном смысле и может только вредить и разрушать, либо, наоборот, практически всесилен. Разительное отличие от воспринимаемых нормальным сознанием материальных объектов, которые всегда что-то могут, а чего-то нет. И ведь так воспринимают даже государство вполне абстрактное, правильное (кто бы что в это слово ни вкладывал), а не нынешнюю конкретную Российскую Федерацию — про неё-то иллюзий нет уже ни у кого.

В частности, именно такое восприятие государства обнаружилось в дискуссии о реиндустриализации, которая велась два года назад на страницах еженедельника и портала «Однако». Одни считают, что государство ничего не может, и потому делать ничего не должно, всё должна делать невидимая рука рынка (не рассматриваем здесь тех, кто считает реиндустриализацию в принципе ненужной). И даже читатели «Однако», в основном не разделяющие этой позиции, не свободны от её рудиментов: от того-то и того-то, дескать, ещё что-то сохранилось, и его нужно поддерживать и развивать, а вот этого уже нет и потому его уже не будет.

Интересно почему? Разве не может вновь созданная парой молодых людей компания, с нуля выходящая на рынок, даже в устоявшейся сфере бизнеса потеснить грандов и за пару десятков лет стать одним из лидеров? Конечно, может: таких примеров немало везде, а в США так просто пруд пруди. Это нелегко, она будет в гораздо худшем положении в сравнении с устоявшимися игроками, но вполне возможно. Так почему не может такую же задачу решить государство среди других государств, у него же гораздо больше ресурсов?

Целые отрасли утеряны, говорят, — ну так они хоть раньше были, а при сталинской индустриализации за считанные годы создавались отрасли, никогда до того в России не существовавшие.

Так то ведь репрессии, скажут, — но в сложной обрабатывающей промышленности, о которой речь, вклад ГУЛАГа никогда не был значим, это вам не каналы рыть.

Но ведь сейчас, пишут многие, практически исчезли квалифицированные инженеры, и особенно рабочие, и даже воспитать их не из кого, потому что чудовищно упал уровень школьного образования — так к началу сталинской индустриализации существенно больше половины населения вообще не умели читать и писать. И ничего, справились. А к началу предыдущей модернизации, петровской, как на Руси обстояли дела с образованием? И опять же всё получилось — ну, пусть не всё, как и при Сталине, но очень немало, ныне нам о таких успехах только мечтать.

А с какой отправной точки стартовал Китай в 80-х, вы хорошо представляете? Мы, нынешние, по сравнению с ними, тогдашними, не США даже, а Марс.

Так какие основания сомневаться в том, что правильно устроенное государство (вовсе не значит идеальное), особенно большое, может создать с нуля (а у нас всё же не ноль) любую промышленность и вообще экономику, включая сюда и потребное образование, и потребную социальную структуру, и всё тому подобное? Никаких, это чисто управленческая задача. Правда, для её решения, скорее всего, потребуется соответствующая идеология, но это часть решения.

Осталось только создать правильно устроенное государство, ну так ещё не вечер! Режим не способен к эволюции, говорят, и элита не реформируема — ну так есть опыт и 1917, и 1991 годов. Там режимы вовсе не пытались подвигнуть к эволюции, а элиты реформировать — им просто предложили выйти вон. А в начале петровского правления элитам и всей системе предложение выйти вон поступило сверху. И это были предложения, от которых нельзя отказаться.

А другие считают, что государство, как и положено объекту мифа, может всё. А раз может, значит, должно. Но это не так, многие вещи реальное государство делать не способно или способно плохо, притом вовсе не самые сложные, скорее наоборот.

Государство как субъект реальности

Подумайте бытовым, не мифологизированным, сознанием: что проще — пилотировать самолёт или красить стены? Ясно, что второе. Означает ли это, что нормальный лётчик сможет хорошо красить стены? Нет, не означает, и таких примеров можно придумать тьму. Также государство лучше частного бизнеса может решать стратегические задачи, например, индустриализации, но не может нормально управлять предприятиями, хотя это намного проще. Да и не должно этого делать, даже если бы могло. Тому есть несколько причин.

Во-первых, при государственном управлении предприятиями критическим фактором становится мотивация. В частном бизнесе на рынке она одна: стяжательство, и нажива и владельцев, и управляющих в конечном итоге зависит от одного — финансовой результативности предприятия. И хоть это и не самое высокое чувство, но зато понятное всем и для большинства людей нормально работающее, а прибыль предприятия — вещь вполне объективная и в развитом рынке достаточно пропорциональная эффективности его работы. Всё это решает проблемы мотивации более-менее в автоматическом режиме.

Конечно, и при рыночной экономике есть отрасли, где последнее не обязательно. Так, например, выпуск вооружений или производство энергии необходимо стране в первую очередь не ради прибыли соответствующих предприятий, а ради обеспечения жизнедеятельности всех остальных, и такие отрасли могут быть необходимы даже убыточными. Так они, строго говоря, и не в полной мере часть экономики. Но и в их случае лучше так отрегулировать ценовые параметры, чтобы они всё же были прибыльными, — придётся больше платить за продукцию, но не надо будет компенсировать убытки.

А в госсекторе мотивация непонятна, кроме общей порядочности, но этого недостаточно. Можно, конечно, и там объявить главным мерилом прибыль с рынка и поставить доходы директора в прямую зависимость от них, ну так это будет просто вариант частного управления. Притом ухудшенный, потому что такой управляющий будет гораздо в большей степени, чем собственник, выжимать все соки из предприятия сегодня, наплевав на завтра, когда его с высокой вероятностью уже переведут на другое место работы. Конечно, в сегодняшней РФ так себя ведут и собственники, но это лишь ныне и у нас, а государственные директора — всегда и везде.

Кстати сказать, мотивация — вообще ключевой момент. Насколько управляет лучше частный бизнес благодаря ей, настолько же создаёт нечто стратегически новое лучше государство, ровно по той же причине. Ведь бизнес не станет делать ничего такого, что в первую очередь нужно для стратегического развития всей страны, не потому, что не может — очень даже может, и по ресурсам, и по кадрам. А потому что ему этого не надо. А правильному государству надо. Как раньше пели: «…и нету других забот».

Во-вторых, принципиально нерешаемой проблемой при государственном управлении микроэкономикой становится бюрократия. И в частном бизнесе она имеет место, и чем крупнее компания, тем она сильнее, и тем всё менее эффективна. Но в госсекторе даже небольшое предприятие через вертикаль является частью всей государственной машины, которая везде велика, но уж при развитом госсекторе так просто составляет значительную часть страны.

В-третьих, в госсекторе особо нет места конкуренции. Даже если однотипных по продукции предприятий и несколько, то уж главк, которому они подчиняются (как бы он ни назывался), один, а если и главков несколько, так министерство одно. А все разговоры про снижение эффективности в результате конкуренции, идущие со времён Маркса по сию пору, не верны в принципе: мгновенный эффект от исчезновения конкуренции всегда положителен, но уже среднесрочный сильно отрицателен. Это так в любой биологической системе, так и в экономике.

В конкурентной рыночной экономике эффективность достигается не только мотивацией хозяйствующих субъектов, но и тем, что малоэффективные разоряются и исчезают, как и в биологических системах. Только разорившиеся не умирают, а всего лишь пересаживаются с «мерседесов» на метро. А в монопольной системе такого нет, и очень быстро качество субъектов экономики падает до неприемлемого уровня. То же происходит, кстати, и с физическими кондициями человечества из-за исчезновения естественного отбора. Но там хоть ценностями гуманизма можно оправдать, а на жалость к пересевшим на метро мой лично гуманизм не распространяется. Кстати, если вы думаете, что у того факта, что бензин в России в полтора раза дороже, чем в Америке, а не в два раза дешевле, есть хоть одна причина, кроме отсутствия конкуренции, то вы ошибаетесь.

В-четвёртых, сильно развитый госсектор (в пределе на всю экономику, как в СССР) очень ухудшает качество населения. Как отсутствие оружия у населения и полный перенос ответственности за свою безопасность на полицию сильно снижает гражданский дух и гордость нации, так же и отсутствие частного бизнеса и перенос всех надежд на собственное материальное благополучие на государство. Все становятся госслужащими, все зависят от государства не только как от власти, но и как от работодателя. Предпринимательский дух исчезает полностью, а он очень нужен обществу для создания некоей неуловимой атмосферы, хоть его носителей никогда не бывает много (да и не должно быть). Как одно из следствий, может, и не самое важное, резко падает число научных открытий и вообще уровень науки. Потому что хоть учёный и предприниматель совсем разные человеческие типажи, но для первых крайне важен царящий в стране в целом культ самостоятельного автономного решения, без оглядки на авторитеты, а без вторых его не бывает. Так было в позднем СССР, так есть в Китае, и исключения имеют место лишь на исторически очень недолгое время.

Наконец, в-пятых, развитый госсектор ухудшает качество не только экономических субъектов и населения, но и самой власти. Не генеральское дело — торговать, генеральское дело — воевать. Занимаясь не просто несвойственным себе, но прямо чужеродным, по сути, делом, власть теряет свой собственный суровый и высокий дух. Если вначале после установления нового режима власть всегда определяют воины по духу (революционные или консервативные — неважно), то, управляя госсектором, её хребтом становятся хозяйственники. А как себя ведут хозяйственники у власти, мы хорошо знаем по примеру перестройки. И чем это кончается, увидели воочию в 1991 году. Кстати, вероятно, увидим ещё раз, довольно скоро.

Так что давайте без мифологизации, пусть каждый делает то, для чего он создан. Бизнес — хозяйствовать, государство — создавать. Отдайте Богу Богово, а кесарю кесарево.