Роль России — в будущем освобождении европейского континентального социума от подчинения культуре Нового времени. Как следствие, роль России в будущем кризисе — в освобождении Западной Европы от власти США и в конечном счёте от сверхвласти, использующей США как «управляющий элемент».

Возвращение Крыма России потому так беспокоит Запад, что является не только первым с момента распада СССР суверенным действием его наследника — России, но и очевидным для всего мира симптомом действительно начавшегося изменения послевоенного устройства мира. Именно это, а не расширение НАТО и разгром Югославии, есть первый переломный момент в послевоенной истории. Говоря об устройстве мира, мы не имеем в виду государственные границы и так называемый принцип их нерушимости. Говоря об устройстве мира, мы имеем в виду действительное распределение власти и места народов в системе этого распределения.

Речь идёт теперь об историческом процессе во временном горизонте не двадцати, а как минимум семидесяти или даже ста лет. Становится неважным разделение на этапы холодной войны и последовавшего однополярного мира, которыми принято измерять историю выхода России из состава СССР. В этом историческом горизонте понятия и язык, ставшие привычными для двадцатилетия так называемой «новой» России, уже не работают.

«Сверхвласть» как принцип мироустройства в ХХ веке

По итогам Второй мировой войны США приняли на себя управление Евразийским континентом, которое осуществлялось:

— для Западной Европы: через механизм т.н. Трансатлантического единства, институциализированного в НАТО и вассальном Общем рынке, а позже — Евросоюзе;

— для Восточной Европы и СССР: через механизм навязанного военного противостояния, а после падения СССР — через расширение НАТО и Евросоюза и их влияния, а также внешнее управление Россией;

— для Китая и Индии: через негласный экономический союз, основанный на индустриализации этих стран (прежде всего Китая, поссорившегося с СССР).

Холодная война с СССР («соревнование двух систем») вовсе не была рамкой для всех исторических процессов европейской цивилизации в послевоенный период. Она была очень важным, но лишь одним из механизмов управления Евразией, Старым миром, миром вообще со стороны Нового мира.

После войны Западная Европа индустриализировалась США и из США за счёт плана Маршалла. Китай — за счёт переноса индустрии из США. СССР — за счёт собственных и трофейных ресурсов (что предопределяло до известной степени отставание в способах организации промышленности). И в СССР, и — с известным отставанием — в Китае с Индией строилось одно и то же общество, одна и та же экономика потребления, передовой образец которых опережающим образом создавался США и в США. Различия в идеологическом оформлении такого строительства не имеют определяющего цивилизационного значения.

Единым мировым условием этого политэкономического творчества стала созданная США мировая денежно-финансовая система, свободная от любого натурального обеспечения, что и позволило применить её к мировому масштабу экономической деятельности и политического влияния, включить в неё все региональные валюты в качестве производных (включая и рубль).

Тот факт, что мировая денежно-финансовая система принадлежит США, позволил последним создать механизм концентрации всего мирового капитала на своей территории, а также извлечь прямую финансовую колониальную ренту из всего мирового хозяйства и экономики, в том числе из хозяйства и экономики СССР. Именно это, а не пресловутые ТНК или нефть, является основой современного (то есть послевоенного) мирового капитализма, включая и государственный капитализм СССР.

Такая сверхвласть — то есть власть, не ограниченная никакими формами государства и государств, власть над самими государствами, в том числе и над самими США как «управляющим» элементом в связке «управляющий — управляемые», предсказанная ещё первым западным постмарксистом Ницше и точно описанная как явление первым русско-советским постмарксистом Зиновьевым, — тотальная реальность послевоенного устройства мира. Её идеологическим обоснованием стало самоуничтожение государств-империй Старого Света на своём собственном континенте в ходе двух мировых войн. Следует признать, что США к этому имели в лучшем случае лишь косвенное отношение.

Мир сверхвласти никак нельзя представить как империализм. Ленинская идея об империализме как о высшей и последней стадии развития капитализма фактически устарела и была опровергнута ходом истории ХХ века. Империалистическая фаза мирового капиталистического развития была достигнута перед Первой мировой войной и продлилась до окончания Второй, после чего полностью завершилась. Империи рухнули.

А сверхвласть уже не имеет никакого отношения к империям. Любая империя — это ещё государство, это ещё власть, контролируемая и структурируемая государством. Империя не пытается распространить свою власть и даже влияние за свои границы. Она лишь занимается их расширением, если нужно. Всё, что должно быть подвластно империи, должно быть включено в её границы. Для сверхвласти границы вообще не важны. Она может дотянуться до любого нужного ей человека в мире. Глупо говорить о праве, в том числе и международном, в мире сверхвласти. Для сверхвласти любое право — лишь средство, лишённое собственной сущности. Суверенитеты невозможны в мире сверхвласти.

Мир после сверхвласти: Россия, Америка и остальные

И вот этот послевоенный мир, в котором столь важные для нас Победа, восхождение и падение СССР были лишь составляющими процессов мирового развития сверхвласти, дал трещину. Россия ослушалась сверхвласти и вновь заявила о возможности суверенитета (то есть правового самоутверждения государства), о возвращении к историческому имперскому статусу. Это ни в коем случае не реконструкция СССР, СССР сам был средством сверхвласти, а не империей.

Сквозь хохот и язвительные шутки членов мирового сверхобщества, являющегося субъектом сверхвласти, всё явственнее проступают нарастающие тревога и неуверенность: музыка, казавшаяся вечной, перестаёт играть. Видимо, некому заменить батарейки.

Россию высмеивают за «шаг в прошлое», каким представляется этот её суверенный «прыжок веры». Ведь «в прошлом» остались империи, суверенитеты, государства. «В прошлом» осталась любая истина, как и предсказывал Ницше. Есть лишь мир сверхвласти, пронизывающей территории этнических демократий/самоуправлений, то есть крепостных общин, неспособных к мировой мобильности по понятиям и логике самой сверхвласти.

Попросту: на кой хрен России Крым, если она сама должна разделиться на такие же фрагменты? Тем более что брать Крым не велено. Он самим США нужен. Однако, по всей видимости, прежде всего, сами США как страна, как постимперское государство переэксплуатированы сверхвластью так же, как до этого был переэксплуатирован сверхвластью СССР. И сами так же уже нуждаются в государственной нормализации, в возвращении в историческую имперскую форму, в то самое «прошлое», которое является неизбежным диалектическим продолжением всякого «будущего»

Уход США с позиции и из роли «управляющего элемента» над «управляемыми миром», то есть, прежде всего, над Евразией, Старым Cветом, — не просто «объективный» факт естественно-исторического процесса. Это осознанный и объявленный государственный курс США, независимый от желания двух правящих партий и выдвинутых ими президентов страны. По этому поводу написаны книги и даны разъяснения. США уходят, потому что больше не могут исполнять функцию средства сверхвласти. И миру желательно приготовиться. Имеющий уши да услышит.

Оставленный без управления мир будет лихорадить. А раз так, то нет греха и подтолкнуть его в направлении, в котором он и так пойдёт, чтобы извлечь дополнительные конкурентные преимущества. В пределе: не просто отдельные «воспалительные явления» в виде всё новых горячих точек (Египет, Ливия, Сирия, Украина...), но и полноценная евразийская война была бы хорошим прикрытием для отхода США — как в плане их внешней, так и в плане их внутренней политики. Объявлено о постепенном сворачивании «программы количественного смягчения», как загадочно и непонятно называется банальная долларовая эмиссия. Объявлено не просто о сокращении военных расходов, а о сокращении самих вооружённых сил, о возвращении их в «границы ответственности» 1939 года. Объявлено о возрождении реальной экономики, включая реиндустриализацию и возвращение к собственной добыче (и даже экспорту) собственных нефти и газа, пусть и в сланцевом варианте.

Шаг России в сторону реального государства, исторической империи (то есть государства мирового масштаба и цивилизационной самодостаточности) есть логичная реакция на такое же движение США.

Что будет делать мировое сверхобщество, мировая сверхвласть в процессе и после утраты главного «управляющего элемента»? Рассосётся? Постарается «вернуть» США? Будет искать новую опору в конструкции Евразии? Что будут делать «возвращающиеся» государства-империи, прежде всего сами США, уже в этом качестве, а не в качестве «управляющего элемента»? Спровоцируют войну как средство разрушения сверхвласти и освобождения от неё, используя для этого в том числе Россию? Что будут делать Китай (древняя империя) и Индия (древнее общество), чтобы отомстить Западу за колонизацию, когда экономическая и военная мощь им это позволят? Они всё помнят и ничего не прощают, особенно Китай. Сто лет для них не срок. Установится ли новый имперский раздел мира либо сверхвласть устоит и поменяет носитель?

Сценарий дробления России годится и для удержания США в роли «управляющего элемента» хоть на какое-то тактическое время, и для имперского раздела мира без участия России, и для перехода сверхвласти на западноевропейскую платформу. Однако втягивание России в прямое военное противостояние распаду России не способствует. Напротив, инициализируется русская государственная и военная культура, ускоренным порядком будет ликвидирована национально неэффективная элита, включённая в мировое сверхобщество и являющаяся приводным ремнём сверхвласти. Милые, благотворительно активные миллиардеры, поднявшиеся на приватизации и решительно неспособные ни к реальному бизнесу, ни к государственному управлению, ни к политике без сверхвласти в качестве хозяина, «сдуются» очень быстро. Грузия-2008 и Крым-2014 лишь подтверждают это.

Империи вместо сверхвласти

С уходом США из управления миром Российская империя возвращается к своей базовой исторической проблематике: что делать с Западной Европой, намеренной покорить так или иначе восточное пространство, само стремящееся развиваться и «присваивающее» все западноевропейские цивилизационные достижения? Правда, в этом веке то же самое присвоение произвёл и Китай, пусть и в финальном формате капитализма-коммунизма, минуя «христианскую стадию».

Культура (дух) сверхвласти (а значит, и сверхобщества) исторически является британской, англосаксонской. Эта культура выросла на развалинах Британской империи, единственной, где не заходило солнце. Только Британская империя осуществила колониальный проект дважды: после потери США и Канады заменив их Индией, Китаем, Австралией и Новой Зеландией. Недооценивать эту культуру было бы большой ошибкой. США же не имеют своей имперской культуры, она им была не нужна. Они никогда не защищали всерьёз свою территорию от внешнего вторжения, если не считать собственно войны за независимость, никогда не противостояли ещё распаду. США шагнули сразу в мир сверхвласти, оттолкнувшись от британской имперской культуры и от краха Британской империи. Чтобы стать континентальной империей (если такое случится), США придётся пережить свой собственный шокирующий исторический опыт. США ещё предстоит определиться со своим имперским статусом. США очень похожи на СССР перед началом перестройки, перед недалёким падением.

Сегодня есть только две возрождающиеся империи — Россия и Китай. Обе континентальные. Обе прошли капиталистическую модернизацию. Обе строятся как мультиэтнические сообщества при единой государственной культуре. Обе свободны от британского расизма. Россия ближе к началу того пути, который уже прошёл Китай. Эти империи территориально устойчивы — в отличие от «заморского» имперского строительства Британии (в оба захода) и Испании.

Евросоюз же вообще не империя, не государство. Это скорее привилегированная колония США — без своих вооружённых сил, полиции, единого права и налогов. Степень государственной консолидации Евросоюза несопоставима со степенью государственной консолидации России. Без «зонтика» США и вне сверхвласти Евросоюз ничто перед Россией и Китаем. Отсюда — западноевропейский страх перед Россией и западноевропейская русофобия, заботливо стимулируемая Америкой. Экономическая интеграция стран Евросоюза могла дать лишь тактический, временный успех в состязании с Россией и Китаем. Как и военная техника в прошлом, экономическая техника быстро заимствуется и распространяется, выравнивая шансы государств. С приближающимся концом общества экономики потребления как цивилизационного проекта Запада тактические преимущества Западной Европы будут исчерпаны. Военное же превосходство России очевидно.

Русская имперская культура (дух) наследует культурам испанской и немецкой, но никак не нацизму, который был рецепцией британского расизма на немецкой почве. Претензию на сверхвласть британская культура заявила в период СССР и в противостоянии с СССР. Британская культура перешла к самовыражению в сверхвласти вместе с падением Британской империи. СССР же был способом эксплуатации государства Российской империи в качестве средства и «управляющего элемента» со стороны сверхвласти немецкой культуры, заимствованной нами, перенесённой на нашу почву вместе с марксизмом.

Русская культура есть образующая культура империи, но быть носителем сверхвласти она никак не может, у неё нет для этого никаких собственных исторических причин. Разумеется, имперская составляющая исторического бытия России никогда не исчезала, просто в советский период была существенно подчинённой, эксплуатируемой. И в качестве таковой была переэксплуатирована. В этом естественно-историческая причина выхода России из СССР как политического проекта сверхвласти. Так называемый «распад» СССР — всего лишь эксцесс этого выхода. Поэтому экстраполяция «распада» СССР на «распад» России не имеет никакого смысла и прогностической силы.

Россия не есть образование сверхвласти, Россия — историческое государство. Утверждая это, мы имеем в виду не бюрократию (чиновничество), не порядок, не абстрактную (универсальную) функциональную систему, мы имеем в виду государство как онтологическое основание власти, ограничение и оформление власти, структурирование власти, принимаемое нами. Государство — это мы. Тут пролегает граница британского, англосаксонского понимания истории — и наше преимущество. Россия не будет участвовать в сверхвласти и уже не соблазнится ею, поскольку Россия в проектной оболочке СССР уже делала это. Можно считать, что у нас есть иммунитет. Второй раз мы переболеем идеологией гораздо быстрее и безболезненнее. Поэтому никакой сверхвласти на базе Евразии построить не удастся. Мы это не поддержим. Китай тем более — он самоограничился давно, когда уничтожил свой флот. Британская же культура сверхвласти сейчас лишается своего собственного носителя. Вот её слабое место.

«Путин забрал Крым. Успел» — так Запад понимает случившееся, если отбросить эмоции и театр идеологии. Военный и геополитический факты именно таковы. Ведь Крым хотел забрать сам Запад, Крым хотели забрать США. Тактической целью Запада как пока ещё существующего трансатлантического единства в рамках стратегии ликвидации России было превращение Крыма в милитаризованную США и НАТО территорию. В крайнем случае, Запад мог бы ещё какое-то время терпеть временную демилитаризацию Крыма — то есть изгнание из Крыма русского флота и вообще всякого русского военного. При обоих вариантах Россия теряла бы Чёрное море в военном и геополитическом отношениях и подставляла бы под удар свою южную границу и территории. Если бы это случилось, эффект был бы не меньшим по сравнению с расширением НАТО на Восток после падения СССР. И это должно было случиться. Но не случилось. А произошло как раз прямо противоположное.

Вся трансатлантическая политика превращения Украины в таран против России была бы сверхуспешной, если бы Крым был отторгнут от России в военном и геополитическом отношениях. Поэтому локальное военное присутствие России в Крыму в рамках арендованной военной базы не могло не быть исторически временным, это было отложенной проблемой. У России просто не было другого стратегического сценария для защиты своей южной границы, кроме восстановления своего суверенитета над Крымом. Стоит вспомнить, что в советское время зона ответственности нашего Черноморского флота простиралась до Пиренеев. Крымский вопрос неизбежно становится вопросом об ограничении, а значит, и ликвидации сверхвласти в современном мире.

Кризис сверхвласти: человеческое измерение

США не имеют после падения коммунизма никакой идеологической маскировки для политики уничтожения Российской империи, нашей страны. Точнее, сверхвласть, эксплуатирующая США, не имеет более такой маскировки. Русские более не претендуют на сверхвласть — и это самое неприятное для самой сверхвласти идеологическое обстоятельство. Оно лишает сверхвласть главного механизма своего самовозрастания — вовлечения новых адептов сверхвласти, новых верующих.

Русский сверхчеловек перестал быть коммунистом. Теперь он в лучшем случае — олигарх, предатель, уже не русский по политической принадлежности. Теперь он в своей исторической реальности оказался выродком, вызывающим омерзение у абсолютно подавляющей части русского социума, его личность оказалась лишена какого-либо творческого начала, вопреки требованиям Ницше к сверхчеловеку. Таков же, впрочем, теперь и западный олигарх-сверхчеловек. Историческое время сверхчеловека/капиталистического титана промышленности, как и сверхчеловека/коммунистического борца за будущее всего человечества, как и сверхчеловека/белокурой голубоглазой бестии, — это время прошло гораздо быстрее, чем полагали первые постмарксисты.

Мир никогда реально не управлялся из одной точки и никогда не будет. Ведь человек послан Богом в мир, чтобы плодиться и размножаться. То есть заселять Землю. Что это значит? То, что человек обязан ответить на вопрос, прежде всего, о смысле существования мира, Вселенной, а не своего собственного существования. Для этого человек послан в мир. Для этого и во имя этого он должен прожить жизнь на Земле. Жизнь человека есть средство познания и определения смысла мира. Жизнь человека есть ответ на вопрос о существовании как таковом, о бытии. И этот ответ не может заключаться в презумпции, что мир, Вселенная созданы исключительно для него, для человека. Иначе говоря, человек должен перестать считать себя Богом, всесильным и всезнающим (пусть и в потенции) субъектом, не нуждающимся в основании для существования, самостоятельно полагающим и меняющим эти основания.

А ведь именно такова результирующая философия, идеология и теология Нового времени. И самым социально активным и «чистым», лишённым любой другой исторической основы и традиции носителем этой философии, идеологии и теологии является народ США — новый «богоизбранный народ» светской веры человеко-божия. Он будет упорствовать в своём антиисторизме, продолжая стремиться к субъективному идеалу безосновательного «свободного» человека, социально-историческая реализация которого и рождает сверхвласть.

Безосновательность существования человека, его право бесконечно заниматься и интересоваться только самим собой как главный, основной и, похоже, единственный тезис Нового времени — вот основа сверхвласти. Экономическая платформа, точнее, варианты её организации — рыночно-индивидуалистический или коллективно-государственный — тут не играют особой роли, поскольку ведут к одному экономическому результату/цели: сверхпотреблению далеко за пределами любой хозяйственной рациональности.

Россия: возвращение государства

Однако там, где военное противостояние чревато непредсказуемым исходом, в том числе и по экономическим причинам, лежит граница всякой власти, а значит — самого существования сверхвласти. Сверхвласть ничего не может завоевать, она даже не может пользоваться реальной военной угрозой. Её военное превосходство должно в действительности презюмироваться, идеализироваться, превращаться в метафизическую догму, обожествляться. То есть это военное превосходство — прежде всего имитация чего-то неизмеримо более грозного, чем оно есть в действительности. Сверхвласть может позволить себе демонстрацию своего неизмеримого военного превосходства (в пределе — без человеческих жертв со своей стороны) только за счёт каких-нибудь несчастных народов, назначаемых на роль жертв в режиме гладиаторского представления во всемирном колизее СМИ. Применение силы вообще есть граница власти, поэтому военная практика всегда и ограничивает власть, создавая государственность. Сверхвласть не может иметь реальной военной практики, это было бы недопустимым самоограничением.Подчинение сверхвласти прямо запрещает опору не только на военные, но и вообще на какие-либо основания, призванные убедить подчиняемых. В противном случае любые такие основания являлись бы ограничением сверхвласти, то есть лишали бы её же сущности.

Подчинение сверхвласти неизбежно осуществляется в пространстве тотального нигилизма, в котором и разворачивается чистая вера в сверхвласть. Этот нигилизм «продаётся» подчиняемым как их свобода в идеальном плане. Поэтому даже любая ситуация поиска оснований для подчинения, а тем более ситуация реального противостояния, и особенно военного противостояния, есть демонстрация не просто неподчинения, усомнения оснований власти или хотя бы требования их предъявления, но и отрицания самой веры в сверхвласть, несовместимая с самим существованием сверхвласти. Чтобы лопнул воздушный шарик или мыльный пузырь, достаточно микроскопического по сравнению с их размерами дефекта. То, что США не могут взять Крым «просто так», не могут избежать военной конфронтации при проявлении настойчивости со своей стороны, является вызовом всей символической военно-политической архитектуре послевоенного мира, основанной на сверхвласти.

Крымский исторический и геополитический рубеж является, таким образом, не только военным рубежом, то есть окончанием военно-политических процессов, начавшихся в 1914 году, но и цивилизационным рубежом.

Россия возвращает себе свои государство и суверенитет. Государство же всегда есть граница, и в этом качестве, прежде всего, граница для власти. Государство несовместимо со сверхвластью. Государство в России рухнуло не в 1991-м, а в 1917-м, и не в октябре, а в феврале. СССР был формой существования сверхвласти при подчинённом и лишённом своей сущности русском государстве. Великая Отечественная война вернула России идею и основы государства как цивилизационной формы устройства человеческого мира на конкретной территории.

Мы живём именно здесь, а не в каком-то другом воображаемом месте. 1991 год поставил нас перед вызовом и необходимостью полного исторического возрождения государства как единицы цивилизации. Если США являются носителем философии, идеологии и теологии Нового времени в чистом и окончательном виде и никаких других, то Россия — в отличие от многих стран европейского цивилизационного корня — сохраняет в себе всю целостную историю и проблематику европейской цивилизации, всю её культуру, в том числе и неискушённое ни католицизмом, ни протестанством, то есть не стремящееся ни к власти, ни к богатству христианское наследие.

Роль России — в будущем освобождении европейского континентального социума от подчинения культуре Нового времени. Как следствие роль России в будущем кризисе — в освобождении Западной Европы от власти США и в конечном счёте от сверхвласти, использующей США как «управляющий элемент». Только реализация этой миссии позволит России восстановить своё государство и преодолеть свою перманентную революцию, поскольку и то и другое можно сделать, только преодолев мировую буржуазную революцию как основной механизм социальной реализации идеалов Нового времени и восстановив государственную культуру как цивилизационную форму для ограничения власти в качестве общеевропейского исторического достижения. В этом единственный выход из современного цивилизационного кризиса. Если страны европейского цивилизационного корня не смогут или не захотят этого, они, возможно, просто исчезнут с карты мира в не столь отдалённом будущем, не будучи готовы воспроизвести своё население, ограничить и отформатировать потребление, защитить себя в военном отношении.

Англосаксы и мировая война: и надо бы, да сил не хватает

Уход США с позиции управления миром — это стремление к избавлению самих США от переэксплуатации и к восстановлению США как самодостаточного и ограниченного (то есть нормального, обычного) государства, как империи. Это стремление к выживанию. Это естественно-историческое движение ещё не обрело в полноте своей рефлексии и не нашло выражения в соответствующей развёрнутой политической позиции. Но такой голос в США есть. Это голос классической традиционной консервативной республиканской политики. При всём том, что стратегически эта позиция перспективна для самих США и полезна для мира в целом, тактически уход США с полного согласия этих консерваторов будет сопровождаться подрывом социального порядка во всех странах мира, до которых США только смогут дотянуться. Падение жизненного уровня в самих США должно идеологически компенсироваться ещё большим его падением в других странах. Так немецкие войска во Второй мировой войне, отступая, старались взорвать за собой как можно больше.

США не отказались бы и от масштабной войны в Европе, при условии, что их самих такая война не затронет, что в ней не придётся участвовать даже таким ограниченным образом, как в Сербии. Поскольку, как уже было отмечено выше, демонстрация сверхпревосходства уже не пройдёт. Повторение сценария 1936–1939 годов, когда Англия доигралась с попытками направить Гитлера исключительно против СССР, когда при этом Польша должна была участвовать в походе на Россию вместе с Германией, получив историческую сатисфакцию за «российское угнетение» (а не быть поглощённой Германией, как это случилось на деле), и когда сама Англия начала Вторую мировую войну, — такой сценарий уже не по силам США.

У англосаксов сегодня не хватит политической мощности объявить мировую войну стране (как это было с гитлеровской Германией) или странам, которые являются при этом их собственными политическими инструментами в военном противостоянии с действительным противником, то есть с нами, с тем чтобы сохранить за собой статус источника права (а значит, и господства) для всего мира. Вся эта конструкция держалась на том, что германский нацизм был лишь политически менее мощной, негибкой, заведомо ограниченной в плане политтехнологий версией расизма, всегда бывшего главным средством англосаксонской политики. Собственно британский расизм можно было не демонстрировать. Британцы понимали Гитлера, как самих себя, и идеологически контролировали. Британцы позволяли именно Гитлеру демонстрировать себя, оставаясь в его тени, защищая себя от обвинений войной с этим самым Гитлером.

Сегодня англосаксонской расизм открыто экспортируется на Украину с конвертацией его в галицийский украинский этнофашизм и этнонацизм, в искусственную политтехнологическую ненависть к русским, полностью аналогичную искусственной политтехнологической ненависти арийцев к евреям. Американский сверхчеловек теперь непосредственно вдохновляет украинский «Правый сектор» и руководит им. Это уже не политика, это прямая демонстрация сверхвласти. Но, как писал Маркс, история повторяется в виде фарса. Сегодня ослабевшие англосаксы уже не могут сначала втихую направить Украину воевать с Россией, как когда-то Германию, а потом объявить ей же войну. США Украину будут «любить», куда Украине до гитлеровской Германии, она неразвитая и слабая, а потом просто подставят и освоят как ещё одну разрушенную территорию. Англосаксонскую расистскую сущность украинского нацизма скрыть уже не получится. Да её никто уже и не скрывает. Напротив, она демонстрируется. Ведь теперь англосаксонский расизм должен сработать не в реальной войне, а в её имитации. И расизм тут уже не вспомогательный механизм, а основное средство агрессии.

Идеологическое управление, или Почему рухнул СССР

Итак, сверхпревосходство как условие применения и демонстрации военной силы сверхвластью никак не является сверхсилой. Военная сила демонстрируется лишь как абсолютное техническое превосходство, избавляющее носителей сверхвласти от жертв со своей стороны. Военная деятельность сверхвласти лишь имитация. Ничего общего с Древним Римом и даже с Британской империей тут нет. Как и все другие инструменты сверхвласти, военная сила эффективна лишь как дополнительная «насадка» к главному средству сверхвласти — идеологическому управлению. Его устройство следует ясно себе представлять.

Идеологическое управление не следует путать с идеократией, с властью идеи (идей). Идеократия содержательна, зависит от основополагающей идеи и определяется ею. Идеократия есть разновидность нормальной власти, государства. Произвольная замена идеи невозможна. Идеологическое управление рассматривает любые «идеи», в том числе взаимоисключающие, как средство. Собственно идей как таковых при идеологическом управлении уже и нет. Сегодня управляемые должны повторять вслед за идеологическим дирижёром одни идеологические формулы, а завтра совершенно другие, возможно, прямо противоположные. Идеологические формулы могут содержать любые противоречия, смысловые лакуны, очевидные и явные умолчания или подмены — это никак не умаляет их эффективности, напротив, во всём этом их сила. Идеологическое управление — радикальный шаг вперёд по отношению к софистике как основе античной демократии. Это уже не уловки языка, уловки просто уже не требуются. Идеологические коды, идеологическая речь — это не интерпретация, не «точка зрения», не «мнение» (которому Платон противопоставлял «знание»), как часто думают. В отличие от всех этих модусов речи идеологические выкладки полностью освобождены от каких-либо связей с истиной, с содержанием. Интерпретация, «точка зрения», «мнение» ещё связаны с истиной субъективно, ещё имеют основания, пусть и частные, ещё разворачиваются в рамках вопроса об истине. Идеология не отвечает ни на какие вопросы, она вообще свободна от какого-либо вопрошания. Идеология исходит из самой себя, как ей это нужно. Тем самым и только тем самым идеологическая речь становится средством управления, то есть неограниченного (в отличие от власти) влияния, становится тотальной.

Включение сознания отдельных людей, групп и социума в целом в идеологические формулы за счёт тотальной машины массового информирования (пресса, радио, телевидение, интернет) есть пропаганда, которая занимает место авторитета, учебной дидактики, проповеди и является основным техническим средством идеологического управления.

Не было никакого поражения СССР в холодной войне. Перед нами типичный пример идеологической формулы. Во-первых, потому что холодная война не окончена, она продолжается. И значит, у неё вообще нет результата. Продолжается и гонка вооружений. Во-вторых, нет никакого СССР как государства, стороны, обязанной нести груз «поражения». Россия никак не наследует этому якобы имевшему место «поражению».

Стороны потенциальной мировой ядерной войны остаются и сегодня таковыми. Ядерный щит и меч русских остался при русских. Россия осталась Россией. Пал СССР как политический проект, в котором участвовала Россия. Но это не изменило военного статуса ситуации противостояния США и России. Да, формально ядерных держав несколько. Но тех, которые могут многократно уничтожить всё на планете, по-прежнему две. Россия больше не стремится командовать миром, ведя его к коммунизму. Но это как раз не поражение.

СССР пал не в результате так называемой холодной войны, то есть роста военной угрозы без её реализации. Войны без войны не бывает, это нонсенс. Более того, достижение атомным оружием уровня «ядерного сдерживания» сняло войну как таковую с повестки дня. Эта ситуация сохраняется и сегодня. При всех трудностях с потреблением и также притом что потребление было принято в СССР как ценность и цель после войны без существенных отличий от идеала потребления в западном послевоенном социуме, — при всём этом вовсе не из-за якобы «экономического отставания» рухнул СССР. Да, СССР не имел доступа к неограниченному и необеспеченному мировому кредиту, к необеспеченной эмиссии мировой валюты, как США, но он имел огромные преимущества в организованной концентрации капитала, в возможностях управления экономикой и хозяйством, в дисциплине, качестве и стоимости трудовых ресурсов. Сами феномены военного и экономического поражения или победы родом из довоенного времени.

Падение СССР было крахом исключительно системы сверхвласти, использовавшей СССР как средство, а технически — крахом идеологического управления. СССР был американизирован так же, как перед этим Западная и Восточная Европа. Американская идеология победила советскую. Советский (союзный) идеологический аппарат управления распался. Это главное и единственное содержание исторического события, определяющего наше сегодняшнее положение.

Понять и проанализировать это событие нам ещё предстоит. Как и осознать его далеко идущие нетривиальные исторические последствия. Однако первое, что необходимо зафиксировать, чтобы занять по отношению к этому событию рефлексивную и аналитическую позицию, а не оказаться в очередной раз внутри самой идеологической «ловушки», построенной специально для нас, так это утвердиться в понимании, что дело вовсе не в радикальном противостоянии «капитализма» и «коммунизма» как двух «идеологических систем».

Прежде всего, следует сказать, что такого противостояния просто нет и никогда не было. И то и другое как идеологическое, а не экономическое явление — есть выражение идеологии Нового времени:

— отказ от религии Бога как основного нормативного регулятора социума;

— «свобода индивида», то есть произвол, возвращение к превосходству общества над государством (оправдываемое экономически, но цель имеющее в сфере устройства власти);

— провозглашение науки мерой истины, что от релятивизма ведёт в конечном счёте к тотальному и радикальному нигилизму.

Таковы «ценности» Нового времени, единые для коммунизма и капитализма как идеологических систем. Ещё Джонатан Свифт высмеивал способность европейцев устроить полномасштабную войну между собой из-за представления о том, с какого конца надо разбивать куриное яйцо. Так что дело вовсе не в некоей онтологической несовместимости идеологий коммунизма и капитализма. У идеологии вообще нет онтологической привязки. Поэтому СССР строил государственный капитализм (в чём его уличали троцкисты и маоисты), управляя социумом с помощью коммунистической догматики, а Западная Европа прикрывала капиталистическими формулами догоняющее СССР строительство евросоциализма. Собственно идеология и нужна для прикрытия не соответствующей ей деятельности.

Различия капитализма и коммунизма как систем идеологического управления определены, прежде всего, культурно-историческими особенностями социумов, занимающих соответствующие территории. Идеология должна быть адаптирована к культуре, если управляющий хочет, чтобы идеологические формулы «сели» на сознание управляемых. Однако определяющим для поражения советской системы идеологического управления стало не только сходство (и даже тождество) основной формулы о потребностях, что привело к потере определённости «врага», но и само устройство, метод идеологического управления.

Собственно, СССР и не построил полноценного метода идеологического управления. Ещё Карл Мангейм, вводя современное техническое понятие идеологии как социального знания правящего класса (то есть мировой сверхвласти, социального носителя власти как таковой, а не сословия конкретного государства), определил как главное качество идеологии её двойную структуру.

Идеология состоит из собственно идеологии в узком смысле (формул для правящих) и утопии (формул для управляемых). Внутреннее идеологическое ядро формулы для правящего класса недоступно, закрыто для управляемых. Им это знать нельзя, не нужно, вредно. Дело не в том, ядерные идеологические формулы для правящих и управляющих хранятся в тайне (хотя и этот элемент сокрытия присутствует). Дело в том, что эти формулы управляемым просто непонятны и неинтересны, выражены на чужом языке. Ведь в них главное — не содержание, а факт реализации в деятельности. А вот утопия — другое дело. Она подчиняемому классу нравится. Она ему близка и понятна.

Этим двойным устройством идеология (структура идеологического управления) отличается от метафизики классического государства, которая едина для всех его обитателей, открыта для всех, ясна, общепонятна и, значит, публична. Понятие публичности к идеологическому правлению-управлению неприменимо. Идеологическое управление имитирует публичность, тем самым разрушая её. Маскировка и сокрытие идеологического ядра за утопией и есть основной приём идеологического управления в обход всякой публичности, всякой метафизики, всякой действительности, всякой онтологии, всякой нормы, всякой истины, всякого государства.

Вера в демократию является светской верой, заместившей традиционную религию западного социума вполне искусственным и планомерным образом. Наука была превращена в таран против любой веры в Бога именно идеологами. Но наука не может сама стать религией вместо веры в Бога. Так что явление светской веры неизбежно для Нового времени. Однако светская вера в демократию — это не настоящая религия. Правящие группы сами её не исповедуют. Идеологическое ядро к утопии демократии не имеет никакого отношения. Демократия как светская вера — это управляемый религиозный суррогат, имеющий функцию утопии в западной (американской) идеологической структуре.

Мы же провозгласили в рамках проекта СССР светскую веру в коммунизм как полноценную универсальную религию, приходящую на смену традиционной религии (в нашем случае — православия) именно в функциональном качестве последней, в качестве полноценной религиозной ортодоксии, метафизики, истины. Но использоваться эта религия должна была по законам деятельности идеологического управления. Неудивительно, что «коммунизм» этого не выдержал. У него не оказалось внутреннего собственно идеологического ядра. Русский коммунизм был «честной» системой религиозных догм светской веры безотносительно к тому, кто эти взгляды высказывал и исповедовал — управляющие или управляемые. В этом слабость русского коммунизма. Мы предложили всему миру поверить в коммунизм на самом деле — и это заранее и сразу стратегически ограничило сферу коммунистической сверхвласти и её продолжительность. При этом главным аргументом в конце концов стало обещание удовлетворить потребности. А ведь настоящая религия ничего не предлагает и не может предлагать своим адептам взамен в качестве немедленной материальной оплаты.

После войны, а точнее, после смерти Сталина русская коммунистическая ортодоксия мутировала в утопическую конструкцию, которую правящая группа уже не рассматривала в качестве собственных взглядов. При этом ошибочная (это ошибка марксизма) идеологизация экономического порядка не дала — и не могла дать — никакого идеологического ядра носителям власти. Социализм, ошибочно отождествляемый не с типом государства и структурой распределения власти (когда «все за всех», по выражению Шпенглера), а с нюансами экономического порядка, не имел и не мог дать необходимого идеологического содержания. Ведь экономика и хозяйство в СССР были такими же капиталистическими, как и в США, то есть основанными на концентрации деятельности, использовании научного знания, росте потребления, денежном обороте, военных расходах. Действительная (и существенная) разница экономических укладов СССР и США не имеет никакого идеологического значения для оппозиции их систем идеологического управления. Неизбежно наша правящая верхушка потянулась к неявному идеологическому ядру собственного противника по играм сверхвласти. После этого её конец стал также неизбежен.

Расизм как единственная идеология западной цивилизации

Тщательно маскируемым идеологическим ядром сверхвласти западной культуры является глубоко укоренённый и исторически фундированный расизм. Окончательную редакцию и формат именно идеологического ядра системы идеологического управления миром, сопровождаемого социальной утопией (суррогатной светской верой, культом) демократии, расизму придала англосаксонская, в том числе американская культура. Разумеется, расизму противостоял в СССР социалистический (коммунистический) интернационализм, но как культурная база он на порядок слабее своего исторического «старшего брата» и предшественника — христианского интернационализма. А именно на базе последнего было создано реальное историческое соединение самых разных этносов в русскую политическую нацию.

Техническое превосходство европейца, возведённое в высшую степень превосходством человека Нового времени, уверовавшего в себя, как в Бога, достигает своего абсолютного максимума в американском миллиардере англосаксонского происхождения, в семейном клане которого были (и будут) президенты США. Расизм Западной Европы был наиболее наглядно демаскирован гитлеровским нацизмом, но собственно Гитлер сам ничего не придумал в отношении идеологического ядра. Он был всего лишь политтехнологом этого весьма перспективного и современного тренда в становлении сверхвласти. Рецепция расистского идеологического ядра обществами самого разного исторического происхождения заключается в непубличном согласии занять определённое место в шкале и на лестнице «избранности, значимости и влияния», учреждаемой сверхвластью через США. Подобную расовую иерархию намечал и Гитлер, говоря об этом откровенно. Но теперь можно без особого стыда говорить о месте стран (значит — народов), скажем, в «мировом разделении труда».

Либеральная утопия может (и должна) говорить о возможностях для каждого. Но идеологическое ядро должно без всяких сюрпризов, предсказуемо называть победителя, которому достанется всё. Прежде всего, сами победители должны быть в себе уверены, точно знать себя. И у побеждённого никаких иллюзий быть не должно. Поэтому расовый идеологический порядок сверхсоциума оформляется хорошо знакомым нам административным образом строго на основании присвоенного народу статуса, а присваивает его высшая нация планеты. Что можно албанцам и косоварам, того нельзя сербам и македонцам. Что можно полякам и литовцам, того нельзя русским. Этот порядок не имеет никаких внутренних противоречий, и довольно глупо думать о нём как о «двойных стандартах». Стандарт как раз один — в нём прописано всё и о каждом. Это не будущее, это свершившееся настоящее, реальность, с которой только и может иметь дело идеологическое ядро.

Украинцам, этой пока не сложившейся этнополитической группе, предлагают именно такой соблазн: откажитесь быть русскими, подчините себе русских и займёте в пищевой цепочке своё — не последнее — место выше русских.

Украинская русофобия технически является прямой наследницей и продолжением русофобии польской. С последней всё ясно: с 1612-го всё идёт не как надо. Сначала были изгнаны из Москвы, а через сорок лет — из Киева. Хотели кусок России вместе с Наполеоном — в результате были включены в состав России. Решением Европы. Собирались делить Россию вместе с Гитлером, но были сами им завоёваны. Польские комплексы неполноценности в полной мере переданы галичанам — тем, кто сам был под поляками, и уж точно потому хотят быть «как они». Потому и внутри Украины для галичан не все украинцы равны. Сами галичане — украинцы, несомненно, первого сорта в их собственном представлении. А вот на Юго-Востоке — в лучшем случае третьего.

Украинский расизм, конструируемый как «маленький» вариант «взрослого» англосаксонского расизма, похоже, совершает те же ошибки, что и германский расизм, гитлеровский нацизм. Быть нацией господ — вовсе не простая задача. И уж точно она не решается за счёт исторически неадекватных фантазий на тему неполноценности русской политической нации. Гитлер и вправду считал, что русские — это народ рабов, подавленных тираном. Так же считал и Наполеон. Стоит только прийти освободителю — и рабы кинутся к новому, более сильному, «прогрессивному» хозяину. Действительно, сторонники Степана Бандеры встретили Гитлера как освободителя. А вот русские крестьяне рассматривали наполеоновских солдат и офицеров как добычу, объявленную вне закона. Гитлеровский генерал с удивлением отмечал в полевом дневнике, что на оккупированной Украине имеют место циклопические промышленные сооружения, которые возможны только в странах великих наций. И вот опять: русские — это рабы под властью тирана Путина. Стоит только сбросить этого тирана, как русские рабы кинутся...

Ключ к пониманию феномена украинского расистского энтузиазма при всей практической сомнительности его перспектив только в одном, как и расизма польского, прибалтийского или грузинского, — в 1991 году мы, русская политическая нация, сами приняли расистский тезис о собственной ущербности и неполноценности. Таков был результат победы американской системы идеологического управления миром над нашей. Так что другие участники расистской иерархии не нуждались в специальном обосновании низкого статуса русских в этой иерархии. Мы его обосновали сами. Не случайно русские признания по Катыни основаны на копиях документов, а оригиналы мы представлять не хотим. Вернее всего, не можем, поскольку, как кажется, сами же и изготовили «изобличающие» нас «доказательства». Подобное русское политическое самоочернение было совершенно «естественным» для ельцинского правления.

По всей видимости, сегодня мы оставили эту позицию. К чему это приведёт?

Будем ли мы пытаться с учётом исторического опыта сформировать полноценную идеологическую альтернативу США? То есть сформировать свою внутреннюю ядерную идеологическую структуру и суррогатную светскую религию-утопию «на продажу» своим и чужим массам? Такая позиция вряд ли перспективна — и не только потому, что сделать это сложно.

Если верно, что кризис переживает как раз система сверхвласти и её идеологическая управленческая техника, то нам нужно использовать идеологический крах как основу для сильного хода. Если расставание со структурно недоделанной идеологией коммунизма стоило нам болезненных десятилетий тяжёлых социальных недугов на грани национальной жизни и смерти, то с привнесённой идеологией расизма/демократии мы вполне можем расстаться за несколько лет в режиме лёгкой простуды и головной боли, не более.

Нам нужно пойти на полную деидеологизацию власти, на возвращение русского правления и политики на базу исторического реализма. Нужно с корнем вырвать результат нашей собственной рецепции расизма — рождающийся русский национализм, равно как и привычку постоянно извиняться. В этом случае бредовость идеологических формул Запада станет очевидной для абсолютного большинства россиян. Собственно, мы уже идём по этому пути, надо лишь делать это всё более осознанно и последовательно. Нам решительно нужно расположиться вне какого-либо и чьего-либо идеологического поля. Формулы не имеют значения. Только суть дела, определяемая конкретно-исторически.

Итак, война — для дураков. Не для США. Дураков будут провоцировать, подталкивать, заставлять и даже вооружать. Поэтому локальное и эффективное применение военной силы против дураков может оказаться для нас неизбежным, и мы к этому должны быть готовы.

Вспомним грузинскую агрессию 2008 года. Порядка миллиарда долларов закачали США в вооружение и подготовку Грузии. Накачавшись метадоном для храбрости, грузинские вояки с высокотехнологичным американским железом и софтом отправились мочить безоружных южных осетин и малочисленных русских миротворцев. А закончилось всё в пять дней. Вряд ли «Правый сектор» умнее грузин.

Но вряд ли с Россией захотят попытать удачи в реальном военном противоборстве страны НАТО и тем более США. Это ведь уже не будет имитацией за чужой счёт. Русские — православные. Поэтому они простили немецкий народ за его расистский поход против нас, ограничились судебным процессом. В отличие от Англии, которая наказала Германию и немцев бомбардировкой Дрездена. В отличие от США, которые наказали Японию и японцев бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки. Кстати, бомбардировка Дрездена была, пожалуй, покруче атомной. Но если кто-то захочет продолжить начатое Наполеоном и Гитлером, то к его услугам окажется не только решимость дать немедленный военный отпор, но и военная доктрина России, предполагающая в том числе и асимметричное применение ядерного оружия. В том числе и из экономических соображений.

Россия после сверхвласти: как нам поставить задачи

Наступает исторический период, когда человек перестаёт быть Богом и вынужден будет следовать своему назначению, а не желаниям. Пора человеку, как это формулирует Хайдеггер, встретиться с Сущим, с Бытием. Новое время заканчивается. Мы этого не боимся. Это наш путь. Это наш стиль.

Идеологический крах США и использующей США сверхвласти неизбежен. Особенность этого процесса — знаем по собственному опыту — невероятная скорость. Скорость крымского воссоединения именно этой природы. Надо быть готовым, потому что уже началось. Будет беснование зазомбированных клиентов американской идеологической системы. Будут запугивать, потому что смертельно боятся сами. На всё это попросту не нужно обращать внимания.

Русского расизма быть не может по определению. В расистской системе управления миром, где каждый этнос надел себе на голову свою демократическую утопию и сидит на жёрдочке определённого ему высшей нацией статуса и места в мировой иерархии, — в такой системе мы не поместимся. Русские — не этнос и даже не народ. Русские — это многонациональная и многонародная политическая цивилизационная нация, стоящая на фундаменте русской культуры и имперской истории. Любой может быть русским. Но не любой сможет. Мы в конечном счёте откроем дорогу домой, в наше государство, в нашу империю всем русским, куда бы их ни забросила историческая судьба, всем, кто не утратил стремления быть русским. Нам нужно всё только настоящее, только сущее. Нам нужна истина. Поэтому мы выживем, а они нет. И никакой идеологии. Только Родина.

Однако тот факт, что мы как политическая нация без иллюзий будем ясно понимать расистскую основу западной идеологии (а мы этого пока до конца не понимаем), ещё не даёт нам ответа на вопрос: а как мы можем противостоять этой расистской агрессии, что могла бы означать наша стратегическая победа? Расовое превосходство выражается в превосходстве военно-техническом, но создаётся не только и не столько с помощью последнего. Мы можем сколько угодно жаловаться на англосаксонскую сверхвласть, но если мы ей завидуем, то давайте сначала спросим себя: что и когда мы делали для её обретения?

Мы боролись за сверхвласть в советский период, то есть менее ста лет, и добиться её мы пытались, продвигая по миру социальный проект. Но социальное вторично по отношению к деятельности, как утверждает русская постмарксистская метафизика деятельности (Щедровицкий). А англичане и принявшие от них эстафету американцы три столетия организовывали мировую торговлю, мировую индустрию и вообще мировую экономику как монетизацию и подчинение власти денег не только хозяйственных, но и вообще любых других (Зиновьев) общественных отношений. Этим англичане победили и испанцев с португальцами, начавших своё завоевание планеты минимум на сто лет раньше, но проводивших только обращение в католическую веру, заселение и прямое ограбление Нового Света. Сверхвласть британской политической культуры вытекает из её деятельностной активности.

Согласившись с навязанным типом деятельности (а «экономическое развитие» — бесспорно принятый нами не просто европейский, а именно британо-американский цивилизационный ориентир), мы оказываемся уже в проигрыше, конкурируя всего лишь за социальную форму реализации этого типа деятельности, за вторичную действительность. Если британская политическая культура организовала деятельность планетарного масштаба, то неудивительно, что она же и управляет этой деятельностью. Управление деятельностью — вот основа сверхвласти, игнорирующей границы государств, превращающей сами государства из предельной формы и рамки для власти в её средство.

Мы не можем здесь обойтись без постановки целей. Попытка просто «убежать» от сверхвласти стратегически проигрышна.

Во-первых, насколько далеко и как именно мы хотим следовать тенденции экономизации всего, чем занят социум? Ведь именно тотальная экономизация всех общественных отношений лежит в основе собственно экономической составляющей мирового кризиса. Это называется «экономическим ростом». Под него осуществляется мировая эмиссия доллара. Центр тяжести экономической активности тем самым уже не лежит в области хозяйства, экономика теряет и утрачивает своё хозяйственное ядро. В то время как экономика (денежное управление общественными отношениями) нужна в первую очередь именно для организации хозяйства. И по большому счёту ни для чего больше. И именно в экономической организации хозяйства у нас самые большие проблемы.

Во-вторых, хотим ли мы отобрать у british people сверхвласть или только хотим лишить их этой функции, или же мы хотим и должны разрушить сверхвласть как таковую? Если рассматривать функцию сверхвласти как функцию управления глобальной деятельностью, то, прежде всего, нужно учесть, что управленческая деятельность развивается через расщепление инстанции управления на множество не подчинённых друг другу инстанций, на гетерархию управленческой деятельности. Здесь нет аналогии с административными системами, которые могут строиться только на основе единоначалия. Какую роль в гетерархии управления миром можем и хотим занять мы, если таковое управление неизбежно?

Если термин «многополярный мир» и имеет смысл, то это не мир анархии или борьбы многих игроков друг с другом, а мир сверхвласти, распределённой между политическими нациями англосаксонской (островной), континентальной (русско-немецкой) и азиатской (китайской) культур. Мы можем войти в этот мир, только интегрировав континент до границы с Китаем. Из этого должна вытекать наша дальнейшая политика.

Таким образом, даже если мир сверхвласти не рухнет, если мы не сможем остаться континентальной империей, суверенной в своих границах, наше место в мировой системе сверхвласти всё равно будет основано на нашей ведущей роли на континенте.

Что бы мы ни предприняли дальше в мире, где начинает разрушаться сверхвласть англосаксонской политической культуры, мы должны опираться на свою реальную историческую идентичность. Прекратив собственную культурную американизацию (а только она есть действительное содержание перестройки 1985–1991 годов и демократизации 1992–1999 годов), было бы очень глупо удариться в поиск своих «азиатских» корней. Концепция «Россия — не Европа» ничего, кроме вреда, нам не принесёт. В сущности, это то же самое, что и проамериканская идеология от бывшего президента Украины Кучмы по формуле «Украина — не Россия». И то, что авторы оправдываются и «напоминают» вторую часть концепта, что «Россия и не Азия», никак не спасает положения.

Да, Россия — самостоятельная цивилизация. Но она полностью и без каких-либо исключений принадлежит европейскому, средиземноморскому корню, как и Византия, предшественница России. Ничего другого у нас просто нет. Да, Россия идёт путём, отличающимся от западного, но это различие — внутри диалектики развития самой европейской цивилизации. Нас и боятся как конкурента, посвящённого во все секреты, как участника не просто общего круга евросообщества, но немногочисленного ядра его лидеров, борьба которых наиболее остра. Нас боятся как вероятного победителя. Мы должны разрешить проблемы своих отношений со всеми историческими носителями европейской культуры именно в этом качестве, а не в качестве чужого и постороннего.

У нас появилась сильная позиция в диалоге с нашими европейскими континентальными соседями. Вряд ли у них возникнет в обозримом будущем желание реально продолжить походы Гитлера и Наполеона. Мы также не имеем планов военной агрессии в отношении Западной Европы, включая Прибалтику. На континенте объективно сложилась возможность мира и даже союза. Именно этот факт заставляет США конструировать искусственные препятствия для объединения континента. Экономический подъём России, основанный на подъёме её хозяйства, экономическое структурное развитие, а не брутто-рост, — практически безальтернативный путь воспроизводства и развития для западноевропейского научно-технического потенциала, промышленной компетенции и финансового капитала.

Сегодняшний Евросоюз практически исчерпал возможности внутреннего экономического взаимодействия, его экономическая модель находится в самостоятельном структурном кризисе. Слабые члены общеевропейского рынка уже не могут покупать дорогие товары, производимые его сильными членами, прежде всего Германией. Нечем и неоткуда финансировать евросоциализм. Энергетической самодостаточности нет и не будет. Долговой кризис — лишь следствие и индикатор этих дисфункций. Американский рынок приобретать европродукты тоже уже не может, ведь это давно делалось за фальшивые деньги. Для действительного выхода из тупика Западной Европе давно пора освободиться от протектората США, от сверхвласти англосаксонской культуры, у которой в сто раз меньше оснований считаться европейской, чем у русской. Этому освобождению ничто не мешает, кроме политики США и собственных предрассудков западных европейцев.

Мы должны помочь им их преодолеть. Мы не чужие. ЕС и НАТО были созданы, чтобы управлять Западной Европой и противопоставлять её России. Время ЕС и НАТО прошло. Их существование поддерживается искусственно, извне, с помощью США.

Континент объективно выиграет, если НАТО и ЕС будут демонтированы. Будущее за экономическим союзом России, Германии, Франции и Италии, за системой континентальной безопасности, основанной на ядерном щите России. Это лишь вопрос времени. Уход этих стран из американского плена может состояться таким же революционным образом, как и уход Крыма.

Набивший уже оскомину вопрос об открытии границ (отмене виз) между западноевропейскими странами и Россией, по сути, является исключительно военным вопросом. У него нет ни экономического значения (от виз одни только потери для обеих сторон), ни миграционного (все, кто хотел нелегально въехать в западные страны, сделал это по туристическим визам и поддельным документам). Визы — материальное выражение мифической «военной российской угрозы».

То же самое касается пресловутого «инвестиционного климата». Запад в погоне за прибылью вкладывает (и всегда вкладывал) в любые горячие точки и нестабильные страны, если эта прибыль там есть. Россия — абсолютно нормальная, комфортная с этой точки зрения страна. Все разговоры о коррупции, о вмешательстве государства — в пользу бедных. Западные инвесторы прекрасно умеют пользоваться коррупцией и манипулировать государством, в том числе и чужим, в своих интересах, ведь они сами всё это изобрели задолго до нас. Но вот вкладывать в территорию своего военного противника, да ещё сильного — этого никто делать не станет. Миф о русской угрозе — американский, англосаксонский миф — необходим для сдерживания континентального европейского политэкономического процесса. При этом «доказать» свои мирные намерения в рамках этого мифа нам предлагается путём максимального собственного ослабления и саморазрушения. Делать же нужно прямо обратное — становиться сильнее, независимее и самодостаточнее, в том числе хозяйственно и экономически.

Нам нужно прекратить всякие разговоры о «Западе вообще», чётко различая континентальную Европу и США, то есть не Европу. Нужно научиться различать и подчёркивать интересы и особенности каждой континентальной страны европейской политической культуры, обращаться адресно к каждой из них, игнорируя структуры ЕС и тем более НАТО. Не лучшего отношения заслуживает и пресловутая G7, неправовой и незаконный клуб, являющийся организационным средством сверхвласти. Мы должны предложить широкий спектр возможностей сотрудничества не только странам, но отдельным корпорациям, организациям — как экономическим, так и общественным — и отдельным людям. Россия по факту становится сейчас самой свободной страной в мире, свободной от сверхвласти, и нам нужно полностью использовать этот потенциал для создания широкого фронта своих сторонников на континенте. Для этого мы должны разрушить американскую систему идеологического управления.