Комплексная промышленность, высокая норма накопления и мощная инфраструктура — вот та основа, на которой в Китае происходит становление инновационной экономики и формируется финансовый центр глобального уровня.

Преимущественная ориентация России на Запад и раньше вызывала сомнения в своей правомерности с точки зрения безопасности, эффективности, полноты учёта интересов нашей страны. Второстепенность восточного вектора в политическом и экономическом взаимодействии России с миром сужала горизонты стратегического курса, объективно ограничивала возможности тактического манёвра, мешала увидеть реальную альтернативу инерционному следованию нашей страны в фарватере Вашингтонского консенсуса.

В нынешних условиях, когда ярко высветилась враждебность Запада к России, слабости этой односторонней ориентации и практическая необходимость разворота курса становятся очевидными. Среди экономических и политических приоритетов России особую важность и актуальность начинает приобретать интенсификация отношений с Востоком, и прежде всего с «главным восточным исполином» — Китаем.

 

Почему нам так важен Китай и понимание его специфики?

Во-первых, это перспективный деловой партнёр, огромный альтернативный рынок и мощный инвестиционный ресурс для России. Весь этот потенциал можно, при наличии мудрого и взвешенного подхода, использовать с целью модернизации и развития нашей страны — во всем многообразии аспектов: инфраструктурном, инновационном, территориальном, структурно-отраслевом и т.д.

Во-вторых, именно вместе с Китаем России нужно выстраивать альтернативную макрорегиональную (а в перспективе — глобальную) социально-экономическую и валютно-финансовую модель. Судя по заявлениям лидеров и ряда ответственных лиц двух стран, кризис нынешней глобальной финансово-экономической системы, равно как и губительность и несостоятельность однополярного мира, очевидны и Пекину, и Москве. И только эти две силы, действуя скоординированно, могут возглавить и осуществить переустройство мира, сделав его более справедливым.

В-третьих, Китай продемонстрировал беспрецедентно масштабную и успешную модель ускоренного развития, изучение которой даёт основания для пересмотра текущей макроэкономической политики и стратегии развития России — многое можно позаимствовать из успешного китайского опыта.

В-четвёртых, интенсифицируя отношения с Поднебесной, следует, конечно, быть осторожными и предельно прагматичными. С этой целью нужно изучать и использовать противоречия в китайских элитах (партийных, военных, хозяйственных, отраслевых, региональных и пр.), играть на этих разногласиях, контрастах, выстраивать многие отношения непосредственно с регионами, организуя конкуренцию между ними за создание лучших условий сотрудничества для российского государственного и частного капитала.

 

Восточный полюс мира

Притяжение Китая чувствуется во всём мире и во многом связано с впечатляющим экономическим подъёмом этой страны. В ответ на вызовы глобализации КНР за последние три десятка лет создала конкурентоспособную промышленную систему и прочные финансы. В наши дни продолжаются обрастание этого комплекса зарубежными активами и интенсивная консолидация внутреннего пространства страны.

Экономическая составляющая государства в Китае с середины 1990-х годов не только модифицируется, но и усиливается: если учитывать финансовую роль центра, мощь государственных корпораций, долю бюджета в ВВП, активную кредитную политику, инвестиции в науку и т.д. Это — объективная закономерность хода реформ: логика экономического развития на определённом этапе требует от государства не только защиты результатов рыночных реформ, но и вложений в инфраструктуру и усиления перераспределения — для повышения ёмкости рынка. Важная роль принадлежит государству и в организации внешней экономической экспансии.

Такая стадия реформ связана с тем, что основным ограничителем роста становится уже не дефицит капитала, а платёжеспособный спрос (в Европе схожий этап приходится на рубеж 1950–1960-х). Стоит напомнить, что в период 1950–1960-х в Европе и Японии господствовали национальные межотраслевые концерны (похожие на корпорации Китая), а государство активно регулировало рынок.

Именно тогда в европейских странах сложились социально ориентированные государства, склонные помимо прочего к конструктивному сотрудничеству с развивающимся миром и содействию ему — в том числе для расширения своих будущих рынков сбыта.

Зародившиеся тогда и оформленные в 1970-е в документах ООН идеи справедливого «нового мирового экономического порядка» до сих пор даже терминологически остаются важной частью официальной внешнеполитической и мирохозяйственной доктрины Китая. И одно из её недвусмысленных предложений миру — возвращение к тем, возможно, не худшим в истории ХХ века, временам.

Такое возвращение означало бы частичное восстановление экономических суверенитетов государств, изрядно пострадавших за десятилетия глобализации. И, укрепившись, подобный тренд мог бы предоставить мировому хозяйству дополнительный ресурс устойчивости и антикризисный потенциал.

В то же время перед государством встают новые внутренние вызовы: растущий регионализм, социальное неравенство, кризис системы ценностей, падение авторитета власти и т.п. Поддержание динамизма экономики и обеспечение социально-политической стабильности нуждаются в таком совершенствовании государственной власти, которое бы отвечало требованиям модернизирующегося общества и одновременно сохранило ведущую роль государства во всех сферах общественной жизни. Государственный капитализм (если говорить о политическом модусе китайского государства), рыночный социализм или смешанная экономика (если иметь в виду политэкономический базис страны), опутанные сохраняющимся наследием традиции в виде личных связей и коррупции, являются в Китае тем самым синтезом, который неизменно преподносит сюрпризы исследователям динамичных восточных обществ.

Сразу заметим, что объяснять китайские успехи только переходом этой страны в конце 1970-х к политике реформ и открытости не вполне справедливо. Многие развивающиеся и переходные государства в прошедший с тех пор период проводили рыночные реформы и либерализацию внешнеэкономической сферы, но немногие добились успехов, сопоставимых с достижениями Поднебесной. Многим не удалось сохранить политическую стабильность. Секрет, по-видимому, заключается в том, каким именно образом проводятся преобразования и насколько они учитывают местные и внешние условия.

 

Опора на собственные силы

Даже при сравнении среднедушевых показателей Китая с аналогичными индикаторами в динамично развивающихся соседних странах Восточной Азии (включая регион Юго-Восточной Азии) китайский рост можно признать феноменальным. В 1980 году душевой уровень дохода в КНР был ниже, чем в Таиланде, в пять раз. Этот же показатель в Индонезии был в 3,5 раза выше китайского, а разрыв с Филиппинами был четырёхкратным. К 2013 году Китай догнал Таиланд по уровню среднедушевого дохода, а Индонезию и Филиппины опередил по этому показателю в 2–2,5 раза.

Индии, наращивавшей темпы роста все три последних десятилетия, Китай в 1980 году уступал по среднедушевому доходу примерно в полтора раза. Теперь он её превосходит как минимум в 2,5–3 раза. Это сравнение особенно показательно, так как исключается фактор масштаба хозяйства при изначально схожих индикаторах развития азиатских исполинов.

Конечно, по среднедушевым показателям КНР продолжает значительно уступать первой четвёрке новых индустриальных стран (НИС) — Южной Корее, Тайваню, Сингапуру, Гонконгу. Но практически во всех этих странах, ставших пионерами экспортной ориентации, географические условия изначально были гораздо более подходящими для международной торговли, становления современной инфраструктуры и ориентированной на внешние рынки обрабатывающей промышленности.

Четвёрка НИС представлена к тому же относительно некрупными территориальными образованиями, в экономической истории которых внешние факторы сыграли заметную положительную роль. Так, в Южной Корее в 1955–1970-е использование внешней помощи обеспечило свыше половины инвестиций в экономику страны, примерно такая же ситуация наблюдалась на Тайване в 1950-е — первой половине 1970-х, а в Сингапуре иностранные инвестиции в основные фонды в 1970–1980-е составляли 2/3 их общего объёма.

Кроме того, индустриальное развитие НИС (как и Японии) в 1950–1960-е облегчалось сравнительно невысокими в тот период мировыми ценами на сырьё и топливо. В результате страны этого островного и полуостровного пояса могли концентрировать усилия и ресурсы на обрабатывающей промышленности, избегая дорогостоящих вложений в добывающую индустрию и инфраструктуру отдалённых внутриконтинентальных районов.

Вполне вероятно, что именно «облегчённая» (неполная) промышленная структура НИС подсказала китайским реформаторам первые шаги (1979–1982). Они, как известно, состояли в перенесении внимания на товаризацию сельского хозяйства, производство и экспорт потребительской продукции — в том числе за счёт значительного сокращения инвестиций в тяжёлой промышленности.

Вместе с тем эта передышка, а также скромные поначалу успехи в развитии экспорта готовых изделий и привлечении иностранных инвестиций (в середине 1990-х некоторые авторы достаточно справедливо квалифицировали привлечение Китаем иностранных инвестиций как «тактическую линию, лежащую на фундаменте сталинистской стратегии опоры на собственные силы») показали, что применить на китайской почве восточно-азиатский экономический опыт малореально.

Внешние факторы в тот начальный период экономических реформ, конечно же, не могли иметь определяющего значения в преобразовании гигантской страны, решившей после некоторых колебаний, покончив с изоляционизмом, всё же в основном сохранить верность принципу опоры на собственные силы. Примером такого разумного консерватизма стал отказ в середине 1980-х от гигантского кредита МБРР (200 млрд долларов), условия которого сужали экономический суверенитет страны и её международную специализацию.

Характерно, что, комментируя выступление на сессии ВСНП весной 1986 года тогдашнего премьера КНР Чжао Цзыяна, известный американский исследователь экономики Китая Н. Ларди находил «поразительными» призывы прилагать все усилия к тому, чтобы производить в стране всё, что возможно, а также к максимальному замещению импорта. Для Н. Ларди такая линия выглядела противоречащей обозначенной в докладе Чжао Цзыяна задаче повышать конкурентоспособность страны на внешних рынках.

 

Полноотраслевая промышленная структура

Стремление к всемерной локализации промышленного производства в качестве одного из компонентов опоры на собственные силы формулировалось в КНР как создание «относительно целостной системы промышленности». В этом в период глобализации проявилось одно из главных и ярких отличий китайской индустриализации от «частичных» (неполных) индустриализаций большинства развивающихся стран. В подавляющем большинстве участие этих государств в «глобальных цепочках создания стоимостей» и сосредоточение на их трудоёмких звеньях зачастую остаётся единственным способом внешнеэкономической специализации. Китай, естественно, в этих цепочках тоже участвует, но старается замкнуть их на себя, упорно проводя политику повышения доли добавленной на территории страны стоимости в цене экспортных (и потребляемых в Китае импортных) товаров.

Характерно, что уже в наши дни китайский опыт движения к комплексной промышленной системе получил высокую оценку в странах ЮВА. Так, в планы АСЕАН теперь внесено положение о создании в перспективе единой производственной базы для 630 млн жителей этого региона.

И в новом веке Китай продолжил движение по пути создания полноотраслевой промышленной структуры, сочетая привычное замещение импорта и развитие экспорта, а также стремясь по возможности локализовать производство по всей технологической цепочке. При этом ведущие промышленные корпорации страны, выйдя на глобальные рынки, пытаются, как и все глобальные игроки (в том числе восточноазиатские концерны), интегрировать апстрим и даунстрим, добиться контроля над наиболее выгодными звеньями разработки, изготовления и распределения продукции.

Постепенно уходит в прошлое преимущественная специализация китайской промышленности на трудоёмкой продукции (при сохраняющейся социальной важности массива малых сельских предприятий, образовавшихся в ходе крупномасштабной мануфактуризации деревни в годы реформ).

Индустрия Китая стремительно модернизируется, что хорошо показано в недавнем исследовании международной консалтинговой компании McKinsey (A new era for manufacturing in China, 2013). Аналитики компании провели, в частности, сравнение структуры китайской промышленности (включая предприятия с иностранным участием) с мировой индустрией. Выяснилось, что по доле трудоёмкой продукции в добавленной стоимости обрабатывающей промышленности (10%) китайский показатель теперь ненамного отличается от глобального индикатора (7%). Выше в КНР и доля энергоёмких товаров: 25% против 22% по миру. В остальных подгруппах (технически сложная массовая продукция, высокотехнологичные изделия) китайские показатели близки к мировым. Существенно ниже в КНР доля стандартной продукции, производимой ТНК для местных рынков, — продовольствие, напитки, печатная продукция, табачные изделия. Здесь китайская промышленность (20%) значительно уступает мировому индикатору (28%).

Можно смело утверждать, что китайская промышленность решительно и успешно преодолевает свою техническую отсталость. В свою очередь, комплексная промышленная структура в сочетании с масштабом хозяйства и внешней торговли, а также энергичной экспансией китайских корпораций за рубеж принесла ещё один ценный бонус — преодоление зависимого положения в мировом хозяйстве или, по крайней мере, асимметричной зависимости от промышленно развитых стран и их ТНК.

Не менее важно и то, что крупная высококонкурентоспособная промышленность КНР является мощным генератором платёжеспособного спроса на разного рода новации, с одной стороны, и средством их массового тиражирования — с другой. Кстати, не стоит преувеличивать технологическое превосходство развитых стран. С их переходом на «постиндустриальный» этап выясняется, что разрыв в области сферы услуг (в том числе информационных) можно преодолеть в более короткие сроки, чем отставание в промышленности.

Таким образом, индустриальное становление Китая, вписав одну из самых ярких страниц в мировую историю промышленной революции, в известном смысле завершено. Свидетельство тому — начавшееся сокращение доли промышленности в ВВП Китая. При этом доля обрабатывающей промышленности (наиболее производительного сектора хозяйства) в ВВП КНР составляет 30% (2011) против 24% в Индонезии, 16% в России, 14,5% в Бразилии и лишь 14% в Индии. Возможно, столь высокий показатель — один из основных секретов впечатляющей экономической динамики в КНР.

 

Рикардо и Фихте в одном флаконе

«Индустриализация нового типа» и сервизация экономики, развернувшиеся на рубеже первого и второго десятилетий XXI века, сигнализируют о начале новой крупной фазы в экономической истории страны. В эти рубежные годы Китай стал крупнейшим мировым изготовителем промышленной продукции, а также её экспортёром.

Стоит обратить внимание ещё на два обстоятельства, существенно отличающих экономику КНР от хозяйств некрупных развивающихся и многих восточноазиатских стран. Во-первых, Китай значительно менее зависим от экспорта. Объём экспорта (реэкспорта) в расчёте на душу населения в странах и территориях «шестёрки» в целом в семь раз выше. В Таиланде (сопоставимым с Китаем по уровню дохода) он выше, чем в КНР, примерно вдвое. Правда, с другой стороны, КНР по этому показателю примерно в семь раз превосходит Индию, наглядно демонстрируя более высокую (и не только ценовую) конкурентоспособность промышленности.

Во-вторых, в китайской внешней торговле неуклонно растёт доля продукции, полностью произведённой на территории этой страны. По данным ЮНКТАД, против мирового показателя примерно 60% доля продукции, произведённой в рамках глобальных цепочек создания стоимости, составляет во внешней торговле КНР около трети, снизившись за последние семь лет с половины её объёма. В экспорте эта доля составляет 42% (2012) против 55% (2005).

Парадоксальным образом (возможно, в силу масштаба хозяйства) Китаю удаётся наращивать своё присутствие в мировой экономике одновременно с ослаблением некоторых видов зависимости от неё. Подчеркнём ещё один момент: в 2005–2012 годах курс юаня к доллару повысился на 30%. Одновременно КНР значительно увеличила свой вес в мировой торговле. Стало быть, конкурентоспособность китайской промышленности опирается уже не только на ценовые, но и другие факторы, включая системность и скоординированность местной промышленной структуры.

Иными словами, китайский опыт (в лице этой экономики мы получили количественно беспрецедентный в новейшей истории пример успешной и сжатой во времени промышленной революции, который трудно анализировать и прогнозировать по привычным для нас схемам и эконометрическим формулам) выявил, что нет больших противоречий между двумя процессами. Это развитие комплексной, полноотраслевой индустриализации, с одной стороны, и использование на внешнем рынке сравнительных преимуществ в целом ряде отраслей — с другой. Если угодно, в китайском случае мы имеем Д. Рикардо и И. Фихте «в одном флаконе» гигантского хозяйства. (Д. Рикардо, основоположник теории мировой торговли, доказывал преимущества международного разделения труда и необходимость специализации стран на основе их сравнительных преимуществ; И.Г. Фихте в труде «Замкнутое торговое государство» (1800) отстаивал преимущества хозяйственной автаркии. — Прим. ред.)

Беспрецедентно высокая доля накопления в ВВП КНР — ещё одно важное отличие этой гигантской экономики в новом веке. Заметим также тенденцию к повышению этого показателя в последние двадцать лет — за исключением периода рубежа столетий, когда кабинет Чжу Жунцзи (1998–2003) провёл довольно жёсткую реформу государственного сектора. В других азиатских странах в этот период снижение накопления, впрочем, было ещё более значительным, но в силу внешних причин — и главным образом из-за кризиса 1997–1998 годов.

По сравнению с другими азиатскими странами, имеющими или имевшими в прошлом высокие показателя накопления, Китай выделяется также более крупной долей индустрии в целом (включая помимо обрабатывающей промышленности строительство, энергоснабжение и пр.) в ВВП. В 2012 году указанный индикатор (начавший, как уже отмечалось, снижение в последние годы) составил 45% против 26% в Индии. Видна, таким образом, значительная разница между двумя крупнейшими странами мира. Она гораздо меньше при сравнениях КНР с Восточной Азией: доля индустрии в ВВП составляет 44% в Индонезии, 40% в Таиланде, 39% в Южной Корее.

 

Современная инфраструктура

Оба представленных выше рекордных показателя вполне объяснимы, если принять во внимание масштабы инфраструктурного строительства в современном Китае. Бум в этой отрасли, захвативший страну в первом десятилетии нынешнего века и нередко критикуемый с позиций финансовой эффективности, в том числе и в самой КНР после прихода к власти нового руководства в 2012–2013 годах, имел под собой, если вспомнить недавнюю историю, весьма серьёзные основания.

К началу века стали, в частности, слишком заметными и социально опасными разрывы в уровне благосостояния прибрежных и внутренних провинций Китая. Кроме того, значительных масштабов достигли сбережения населения в банковской системе — в том числе по причине слабого развития социального обеспечения. Родилась и затем была воплощена в жизнь идея «занять денег у детей и оставить им современную инфраструктуру».

Эту страну нередко упрекают в принесении потребления в жертву накоплению. Действительно, в последнее десятилетие наблюдается сокращение относительной доли домохозяйств в ВВП КНР. Этот показатель составляет в настоящее время порядка 36% против 45% в начале века. Тем не менее снижение доли потребления в ВВП пока не мешает динамично расти потреблению в абсолютном выражении — благодаря высоким темпам экономического роста. Даже в пересчёте по номинальному валютному курсу (без учёта паритета покупательной способности) объём розничных продаж в Китае в 2012 году составил 3,3 трлн долларов — против 4,3 трлн долларов в США. Аналитики Standard & Poor's (S&P) считают возможным преодоление этого разрыва за пять лет.

В то же время средний показатель капиталоёмкости роста ВВП в Китае за последние три года (5,3), при его ухудшении до 6,2 в 2012 году вызывает определённую тревогу. Ухудшение, впрочем, имело место и в других странах Азии. Существенно лучше оказались в эти три года показатели сравнительно некрупных Малайзии и Тайваня (4,1 и 3,9), практически завершивших создание современной жёсткой инфраструктуры. Правда, и в двух крупных странах — Индии и Индонезии — этот индикатор в 2010–2012 годах всё же оказался чуть лучше китайского (5,2).

Между тем уже отчётливо видно, что китайская экономика теперь качественно превосходит хозяйства этих двух крупных стран по уровню развития «жёсткой» инфраструктуры. Как невесело пошутил один индийский коллега, «в Индии строят то, что в Китае уже сносят». При этом мощный строительный комплекс КНР значительно облегчает внешнюю экономическую экспансию этой страны, своеобразное «пристраивание» к её промышленной системе зарубежных сбытовых сетей, источников природных ресурсов и т.п. Хотя стоит заметить, что подавляющее большинство китайских ТНК (71 китайская корпорация входит в список 500 мировых лидеров) остаются в основном национальными концернами (нередко межотраслевыми), лишь у трёх членов списка доля зарубежных операций превышает 50%.

Главные задачи инфраструктурного строительства в крупных развивающихся странах всё же преимущественно внутренние. В их числе консолидация и развитие национального рынка, увеличение занятости и повышение мобильности рабочей силы, а также других факторов производства. Требуя поначалу долгосрочных капиталовложений, а значит, и государственной поддержки, создание инфраструктуры в дальнейшем позволяет организовать «глубину развития»: проявить сравнительные преимущества регионов, оптимизировать размещение производительных сил, улучшить экологическую ситуацию на наиболее густонаселённых территориях. В этом смысле КНР, бесспорно, больше других способна к стратегическому и комплексному планированию экономического развития (и располагает для этого необходимыми институтами, в частности, госкомитетом по развитию и реформам).

Характерно, например, что Китай уже давно и смело идёт на весьма дорогостоящие вложения в «чистые» инфраструктурные объекты. Даже в 2012 году, когда инвестиционный пыл Китая несколько поостыл в связи с непростым процессом передачи власти, страна тем не менее сохранила высокий уровень вложений в новую энергетику. По данным Renewables Global Status Report, всего в ВИЭ-генерацию (в энергомощности, использующие возобновляемые источники энергии. — Прим. ред.) по миру в целом было вложено чуть больше 240 млрд долларов. На Китай пришлось 65 млрд долларов (или 27%), пока чуть меньше, чем в ЕС в целом, но много больше, чем в США (34 млрд) и Японии (16 млрд), вместе взятых.

Иными словами, КНР вошла в число мировых лидеров в «зелёной энергетике» — важной отрасли перспективного жизнеобеспечения человечества, которая, впрочем, одновременно является крупным рынком реализации новых технологий и сферой острой конкурентной борьбы.

Инфраструктурное строительство при наличии его собственной материальной базы внутри страны способно, как показал недавний китайский опыт, оказаться и важным рычагом преодоления последствий кризисных явлений в хозяйстве, ликвидации «провалов рынка», стимулирования активности частного капитала и т.п. Понятно, что другим необходимым элементом в такие периоды становится подчинение финансового (банковского) сектора интересам развития реальной экономики, сохранение (удешевление) доступного, в том числе долгосрочного, кредита. Этот важный элемент также присутствует в китайском хозяйственном арсенале.

В целом же можно, по-видимому, констатировать, что в крупных развивающихся странах задачи инфраструктурного освоения обширных внутренних территорий надолго закрепляют за центральным правительством функции «государства развития» — стадии, которая уже пройдена наиболее развитыми восточноазиатскими странами.

В Китае же незавершённость урбанизации (мыслимой как процесс, нуждающийся в жёсткой организации), а также другие причины (включая экологические проблемы, масштаб хозяйства и пр.) заставляют продлевать данную стадию.

Другое дело, что всё это не мешает КНР по примеру более развитых восточноазиатских соседей постепенно передавать промышленную (инфраструктурную) политику и инновационную функцию в руки крупнейших национальных корпораций (на них в 2012 году пришлось около 75% всех расходов на НИОКР), в большинстве своём, впрочем, так или иначе контролируемых государством.

 

Индия и Китай: соревнование гигантов

Говоря о разнице в нынешнем инфраструктурном обеспечении Китая и Индии, обратим внимание ещё на одно обстоятельство. В обеих странах решающую роль в трансформации сбережений в накопления играют крупные государственные банки (в том числе специализированные финансовые институты развития) — при некотором повышении в нулевые годы роли фондовых рынков. Однако в приоритетах банковских стратегий между двумя странами существует ярко выраженное отличие.

В Китае, где одним из алгоритмов рыночных реформ был принцип «держать крупное, отпустив мелкое», госбанки в основном сосредоточились на кредитовании крупных государственных корпораций. В последние годы эту политику нередко критикуют, и в ней происходят определённые сдвиги в сторону большего внимания к частному сектору, потребительскому кредитованию и т.п. Однако в целом картина изменилась незначительно.

В Индии банки, в том числе частные и иностранные, наоборот, изначально, причём в законодательном порядке, ориентировались на поддержку малого и среднего бизнеса. Для них регулятором был установлен обязательный показатель по кредитованию этого сектора (40% кредитного портфеля).

В связи с этим следует отметить ещё одно важное преимущество Китая по сравнению с южным соседом: средний уровень ссудного процента в КНР значительно ниже, кроме того, в структуре кредитов выше доля долгосрочных заимствований.

В какой-то мере эти различия, а также тот факт, что Индия неизменно уступала Китаю по норме накопления, сказались на темпах создания общенациональной инфраструктуры, консолидирующей внутренние рынки и предъявляющей огромный спрос на инвестиционные товары. Достаточно заметить, что по среднедушевому потреблению электроэнергии КНР ныне превосходит Индию в пять (!) раз.

Кстати, впереди Поднебесная и по многим другим, в том числе социальным, показателям. Продолжительность жизни в Китае — 73 года, а в Индии — всего 64. Удельный вес плохо питающихся детей до пятилетнего возраста в Китае всего 5%, а в Индии — 40%. Поэтому не вполне корректно писать о «демографическом дивиденде» Индии по сравнению с КНР. Не проходит при сравнениях двух гигантов и «институциональный подход». В начале реформ Индия была в несравнимо более выгодном положении: в стране имелись демократическая система, крупные корпорации, ясное правовое поле для бизнеса, образованная на Западе элита и т.п.

Заметим и ещё один важный момент (также, кстати, отличающий Китай и Индию). Усиление позиций частного сектора в промышленном производстве и экспорте в КНР сопровождается в нынешнем столетии постоянным ростом доли государственных расходов (и доходов) в ВВП. С 16,3% в 2000 году этот показатель вырос до 18,3% в 2005 и 24,2% в 2012 году. Это выше, чем в России. Примерно такой же уровень государственных расходов достигнут в Южной Корее и Малайзии, где за последние двенадцать лет они также заметно повысились.

При выросшем в последние четыре года дефиците бюджета КНР удаётся удерживать инфляцию в пределах 2–5% — параметрах, обычных для наиболее развитых стран Восточной Азии (в Индии, к сожалению, добиться такой стабильности пока не удалось). В Индии в 2012–2013 годах правительство М. Сингха пыталось принимать меры по облегчению условий кредитования. Но ситуация с инфляцией оставалась весьма напряжённой и банки медлили с понижением ставок. Стимулирование накопления в Индии затрудняло ещё одно обстоятельство — сокращение (даже по абсолютным показателям) сбережений, которые домохозяйства держат в банках: немалая часть населения в Индии предпочла в последние годы «уйти» в традиционно популярный актив — золото, (а также недвижимость), страхуясь от инфляции.

Иначе говоря, в Китае повышение нормы накопления и государственных расходов в годы кризиса пока себя оправдывает. Усиление государственного перераспределения, вероятно, является и необходимым звеном политики расширения внутреннего спроса, проводимой новым руководством Китая. Более равномерное распределение доходов, как известно, теоретически увеличивает массовый спрос, а значит, и ёмкость внутреннего рынка.

 

Пекинский консенсус или антимодель?

Китайский опыт развития часто и во многом справедливо рассматривают как теоретический противовес неолиберальной модели, альтернативу Вашингтонскому консенсусу.

Для этого есть вполне надёжные основания: естественные, исторические, политические. Колоссальны, например, естественные различия в обеспеченности трудовыми и природными ресурсами хозяйств США и Китая. Исторически восточноазиатская модель, а до неё германская, японская и советская, на которые ориентировались в КНР в годы реформ, во многом были противоположны англосаксонской. Наконец, Китай искусно преодолел курс на сдерживание развития, фактически проводившийся международными финансовыми институтами в последнюю четверть века (Дж. Стиглиц характеризует эту политику ещё и как «экспорт кризисов»).

Характерно в этом смысле отсутствие у китайских реформаторов и аналитиков каких-либо иллюзий по поводу характера глобализации. Хорошо известно высказывание Дэн Сяопина в адрес западных лидеров (1985): «У этих людей на плечах головы старых колониалистов, и они хотят нашей смерти». «Вероятность новой мировой войны невелика, однако на наших глазах, проникая во все уголки земного шара, стремительно разворачивается мировая экономическая война — и от неё никуда не денешься», — отмечал в конце 1980-х годов видный китайский международник Ван Цзикуань.

Добавим, что китайский подход к инфляции почти противоположен современному монетаризму: цены на товары и услуги удерживаются не столько за счёт ограничения денежного предложения, сколько путём кредитного стимулирования деловой активности, увеличения производства товаров и услуг. К этому прибавляется государственное регулирование цен — не только их административное регламентирование, но и товарные интервенции, серьёзные вложения в биржевую инфраструктуру и т.п. Вдобавок китайский ЦБ прямо подчинён правительству.

Однако все перечисленные и многие другие особенности китайского хозяйства и управления им вряд ли стоит представлять в виде модели, которую можно легко перенести на почву других развивающихся или переходных стран. Большинству из них, например, просто не хватает масштаба для становления полноотраслевой национальной промышленности и ёмкого рынка средств производства (отсюда и многочисленные проекты региональной интеграции в современном мире).

Можно, разумеется, расширить сферу противоречий между китайским путём реформ и западной ортодоксией на политико-идеологическую область, обозначив современный Китай в качестве чуждого Западу авторитарного устройства, неудобоваримого государственного капитализма и т.п. (Правда, такого рода оценки игнорируют два важных момента: мирную политическую эволюцию всех без исключения экономически успешных стран Восточной Азии, во-первых, а также растущую открытость и демократизм современного Китая и действительную коллегиальность руководства в этой стране, во-вторых). Тогда Пекинский консенсус (в силу его успешности) начинает выглядеть ещё и удобным инструментом критики западного мира, оказавшегося в последние годы в полосе серьёзных кризисов. Однако такая критика не всегда будет конструктивной, более того, существует опасность, что ею станут прикрывать авторитаризм per se — при, добавим, нежелании всерьёз воспринять уроки китайского опыта. Он же во многом является сугубо индивидуальным, сборным, содержащим контрастные региональные решения и т.п. В известном смысле «китайскую модель» можно представить даже как существенно различающиеся социально-экономические модели развития отдельных провинций или макрорегионов (Восток, центральные провинции, Запад).

Действительное содержание Пекинского консенсуса имеет принципиально антимодельный (мультимодельный) характер, возводя на первое место рационально-практический, конкретный и неторопливый подход к делу, не исключающий, разумеется, заимствования, да и прямого копирования полезных западных образцов в экономике и политике.

Корни этого подхода можно, на наш взгляд, поискать в самих реалиях огромной страны. Квалифицируя КНР как аграрное общество, многие экономисты вкладывают в это понятие оттенок некой недостаточности страны, её бедности, отсталости и т.п. Забывают при этом о поголовной грамотности китайской деревни, её традициях самоорганизации, уже существующей реальной выборности местных властей и даже регулярных массовых выступлениях крестьян в защиту своих прав в современном Китае.

Между тем, на наш взгляд, один из секретов успехов Пекина заключается как раз в исконном — крестьянском, глубоко утилитарном — взгляде на экономическое развитие как на процесс, нуждающийся в планировании и расчёте, последовательности, относительной стабильности цен, коллективном подходе к решению крупных проблем, в том числе предупреждению катастроф и борьбе с их последствиями.

Не стоит сбрасывать со счетов и универсализм крестьянского взгляда на мир — в противоположность (дополнение) к узкопрофессиональному — городскому. Не забудем привычку к разумному ограничению трудовых затрат и потребностей — то, что в конфуцианском мире называют «сяокан». С сохранением этого взгляда, возможно, следует связывать и успехи, и будущий вклад Китая в действительное благоустройство планеты — не только как промышленного, постиндустриального и агропромышленного, а как рационально-экономного и потому ещё и экологичного мира.

Отчасти в этом пункте как раз и заключён, на наш взгляд, действительный узел противоречий между Пекином и Западом. Заземлённый на практику «коммунистический Китай» — гораздо менее индоктринированное общество, чем «свободный Запад» с его глобальными претензиями. Лицемерной клоунадой выглядят, например, бомбардировки Ливии, едва покинутой китайскими строителями, с последующим обращением «гуманных» европейских лидеров к Пекину с просьбами дать взаймы. Противоречат духу глобализации и здравому смыслу многочисленные ограничения на инвестиции китайских компаний в экономику развитых стран. Странно звучат обвинения в адрес Пекина в проведении «колониальной» политики в Африке и т.п.

Имеющиеся успехи — не гарантия их повторения в будущем. Нельзя не видеть всей остроты проблем, стоящих перед Пекином, в том числе в социальной области, куда более требовательным становится и китайское общество. Как и везде, здесь кипят страсти по поводу неравномерности распределения доходов, коррупции, экологических проблем и т.п. Упомянутая выше задача расширения внутреннего рынка и спроса помимо дальнейшего развития инфраструктуры потребует очень энергичного и масштабного манёвра, напоминающего «великое сжатие» в США. (Этим выражением П. Кругман характеризует резкое усиление равномерности в распределении доходов в США в 1940–1950-е в результате воплощения идеологии «нового курса» Ф.Д. Рузвельта.) К таким действиям Пекин довольно жёстко вынуждают и внутренние социально-политические причины, и подчёркнуто государственный взгляд на мир, но это совсем не означает, что манёвр будет удачным.

«Китайская антимодель» — это не учебник по социально-экономическому развитию. Это всего лишь ясно вытекающий из опыта огромной страны призыв творчески подходить к любым теориям и учитывать национальную специфику, местные условия.

Где-то в мире есть возможности для становления высокотехнологичных укладов (но не обществ!) или их сегментов (об очень скромном вкладе высоких технологий в ВВП и занятость даже в США не раз писал П. Кругман), где-то на повестке дня аграрные реформы, где-то начальная или повторная индустриализация. («У США тоже есть промышленная политика — поддержка финансовой индустрии, которая якобы эффективно распределяет капиталы в наиболее перспективные сектора экономики. В реальности, как мы знаем, всё это обернулось лишь раздуванием пузырей на финансовых рынках и в сфере недвижимости», — пишет А. Херш, экономист Центра американского прогресса. По его мнению, Штатам нужна полноценная реиндустриализация.) Где-то стоит либерализовать экономику, где-то пойти по пути приватизации. Где-то, наоборот, не обойтись без национализации, государственного планирования и государственного капитализма, исторически, кстати, одинаково свойственного Гоминьдану и КПК.

Китай же своим примером показывает, что есть пространство для эволюционного возвращения к большему разнообразию проектов и инструментов — от сегодняшней лихорадки танцев за доверие «глобальных» инвесторов и высокие оценки рейтинговых агентств (которыми в КНР тоже не пренебрегают). При этом государственный капитализм (если говорить о политическом модусе китайского государства), рыночный социализм или смешанная экономика (если иметь в виду политэкономический базис страны) — вещи, достаточно хорошо известные из опыта многих стран. Кстати, в наши дни гонконгский аналитик отмечает, что Китаю нужно и больше капитализма (имея в виду эффективность инвестиций), и больше социализма — ввиду отставания социальной сферы.

Всё же особо отметим одну из черт китайского опыта, имеющую прямую связь с традицией опоры на собственные силы и явное антимодельное содержание. Это очевидное нежелание Пекина полностью интегрироваться в международную финансовую систему в качестве её рядового участника. Китай фактически постепенно строит собственную финансомику с глобальным прицелом и многофункциональным треугольником Шанхай — Гонконг — Шэньчжэнь. Интернационализация юаня по своей сути — альтернатива преждевременной полной конвертируемости национальной валюты — как одной из стандартных процедур фиксации зависимого положения слабых стран в мировой экономике. Незадачливые адепты этой схемы, как правило, теряют контроль над национальным капиталообразованием и рано или поздно становятся жертвами политики экспорта кризисов и сомнительных финансовых продуктов.

Китай же, добравшись в середине нулевых годов до стадии капиталодостаточности, уже стал крупнейшим мировым кредитором (если иметь в виду резервы), а в 2012 году — ещё и третьим в мире экспортёром прямых инвестиций.

На растущий торговый, технологический и инвестиционный протекционизм Запада (из 149 мер инвестиционной политики, проведённых в 2010 году в 74 странах и проанализированных в докладе ЮНКТАД, почти треть пришлась на новые ограничения и регламентации, тогда как десять лет назад их доля составляла всего 2%) Пекин отвечает контролем над притоком капитала (и ссудного, и предпринимательского, который на внутреннем рынке уже тесним китайским частником), а также продолжающимся регулированием курса и режима конвертации валюты.

Тем временем на просторы мировой экономики вслед за линкорами госкорпораций и суверенных фондов начинает выдвигаться флотилия китайского частного капитала, традиционно опирающегося ещё и на богатеющую зарубежную диаспору. Над интересами глобальной экономической аристократии нависает грозная тень всеядного китайского предпринимателя.