Нынешний Евросоюз характеризуется стратегической несамостоятельностью и перманентным кризисом управления. При этом в ЕС усугубляется неравноправие стран, входящих в Союз, а также налицо эрозия традиционных европейских ценностей, приводящая ко всё большей аморальности в отношениях с внешним миром.

Зачем нужен реальный опыт европейской интеграции?

Символическому падению Берлинской стены исполнилось четверть века – это больше половины того времени, в течение которого Моисей водил евреев по пустыне. Представляется, что такой срок достаточен для подведения хотя бы предварительных итогов евроинтеграции (после начала процесса включения бывших социалистических стран Восточной Европы) — притом что какие-то выводы уже кажутся бесспорными.

Между тем в России практически отсутствует спокойный и взвешенный анализ европейского интеграционного процесса. Для нашей практики характерно либо просто ознакомительное описание «передового» континентального опыта (с по-советски «отдельными, временными, кое-где ещё имеющимися недостатками»), часто осуществляющееся на европейские же гранты, либо в противовес этому — жёсткие, порой откровенно обидчивые нападки со смакованием неудач. Оба подхода идеологизированы и политизированы, что мешает адекватной оценке ситуации. А беспристрастный анализ в одном случае воспринимается как кощунство, в другом — как потакание стратегическому конкуренту.

Между тем широкое и беспристрастное изучение реального, а не пропагандистского опыта европейской интеграции необходимо: России важно понимать, что и почему получилось у наших соседей, а какие их надежды (и опять-таки по каким причинам) не оправдались. Это в последнюю очередь вызвано научным интересом: в силу экономической невозможности нормального развития России без Украины, Белоруссии и Казахстана нам предстоит, хотим мы того или нет, осуществлять глубокую и комплексную реинтеграцию постсоветского пространства. Для решения этой задачи опыт предыдущего, европейского регионального интеграционного проекта представляется попросту бесценным.

В значительной степени надежды, связанные с «возвращением Восточной Европы в Европу», не оправдались — и пора прояснить почему. С другой стороны, все те чаяния двадцатилетней давности, которые могли реализоваться, уже воплощены в жизнь, и крайне важно понимать, что будет происходить с нашими, на глазах становящимися всё более опасными и агрессивными «партнёрами по бизнесу» дальше.

Кроме того, не стоит забывать, что современные российские проблемы если и не глубже, то, во всяком случае, значительно острее европейских, и нет никакого сомнения в том, что Европа, как обычно, будет оказывать сильнейшее влияние на пути их развития и, если нам это удастся, решения.

Опыт европейской интеграции нужен нашему обществу и потому, что Евросоюз по-прежнему остаётся наряду с США и Китаем одним из трёх мировых «центров силы». Этому положению не мешает его сохраняющаяся несамостоятельность (хотя миротворческая активность Меркель и Олланда в феврале 2015 года и пробудила определённые надежды). Мы видим в ходе нарастающих по масштабам военных операций и организации нацистского переворота с последующим развязыванием гражданской войны на Украине, как американцы постоянно пытаются определить странам Европы (и далеко не всегда «в шкуре» НАТО) место в первых рядах их военных и политических агрессий.

Не менее важно и то, что Евросоюз, несмотря на введённые им санкции и демонстрацию откровенно неадекватной враждебности и агрессивности, всё ещё остаётся крупнейшим торговым партнёром России. И нужно сохранять уверенность в том, что с ним можно будет поддерживать коммерческое сотрудничество и в отдалённой перспективе (между тем грузоперевозки начали переориентироваться на занятую работой, а не нравоучениями Юго-Восточную Азию задолго до украинской катастрофы).

Российскому обществу совершенно необходимо также понимать, будет ли неприязнь к России, доходящая до русофобии, оставаться в «интегрирующейся» Восточной Европе ключевым критерием демократизма. Станет ли Польша (не говоря уже о странах Прибалтики) считать себя, когда ей придётся выбирать, 27-м членом Евросоюза или 51-м штатом США, и будет ли развитая часть ЕС продолжать топтать собственные интересы ради демонстрации коллективной ненависти к России.

Ещё более важна культурно-идеологическая составляющая интереса к Европе и её опыту. Ведь именно в нашем обществе, причём в самых широких и разнообразных его слоях, всё ещё жива идея Европы как средоточия, квинтэссенции цивилизованности и демократичности, как высшего выражения «свободы, равенства и братства». Россия с 1987 года, вот уже более четверти века, живёт в состоянии национальной катастрофы, именуемой «либеральными рыночными реформами». В условиях ещё более быстрой, чем в развитых странах, варваризации мы отчаянно нуждаемся в том, чтобы нашему стремлению к цивилизованности и культуре было на что опереться не только в прошлом, в воспоминаниях о Советском Союзе, но и в настоящем, в современной Европе, – и всё более остро тревожимся из-за того, что вместо ещё недавно казавшихся незыблемыми европейских ценностей всё чаще опираемся на воздух.

Европа со времён Древнего Рима и Карла Великого пережила целый ряд интересных интеграционных проектов, и значение нынешнего Евросоюза не столько в его актуальности, сколько в сравнительной гуманности. Не будем забывать, что прошлый общеевропейский проект был реализован Гитлером, а позапрошлый — Наполеоном, отказавшимся от активной политической деятельности лишь после физической гибели большинства пригодных к военной службе французских мужчин.

Поэтому Европа необходима нам в том числе и как символ и прививка гуманности, даже растоптанной её собственной повседневной политической практикой, и её всё более очевидная неспособность, и более того, откровенное нежелание выполнять эту функцию также требует углублённого изучения, так как представляется ещё одной угрозой человеческой цивилизации.

 

Выравнивание уровня развития европейских стран не удалось

В настоящее время уже не вызывает никаких сомнений: форсированная европейская интеграция и расширение Евросоюза способствовали не решению, но усугублению его внутренних проблем.

Ключевая проблема Евросоюза заключается в глубочайшей внутренней дифференциации, связанной не только с уровнем развития экономик входящих в него стран, но и с культурным фактором. Носители разных культур, даже таких близких, как французская и немецкая, по-разному реагируют на одни и те же управленческие воздействия, что существенно затрудняет унификацию управления, — что же говорить о странах Средиземноморья! Ситуация кардинально усугубилась в 2004 году, когда единая Европа расширилась, по сути дела, за пределы своих культурных границ. Но в силу налагаемых политкорректностью ограничений этот вызов не только не нашёл должного управленческого ответа, но даже не был осознан. (Хотя высокопоставленный представитель Европейской комиссии и заявлял автору этих строк, что «у нас нет никаких проблем с Болгарией и Румынией, потому что мы не верим никакой информации, которая исходит из этих стран».)

Динамика подтягивания южно- и восточноевропейских экономик к уровню развитых членов Евросоюза, представленная в таблице 1, производит неоднозначное впечатление.

Прежде всего, отметим, что экономическая дифференциация внутри Евросоюза скачкообразно возрастала с принятием новых членов и на сегодняшний день является очень высокой. Более чем в 15 раз — показатель разрыва между наиболее и наименее развитыми странами среди 28 государств — членов ЕС в 2014 году.

Но характерно, что и в промежутках между приёмом новых членов, то есть тогда, когда расширения Евросоюза не происходило, внутри интеграционного объединения не наблюдалось сколько-нибудь значительного снижения уровня дифференциации.

Не менее выразительная картина складывается и при наблюдении за странами бывшего социалистического лагеря. Несмотря на значительные темпы подтягивания к общеевропейскому уровню развития, рубеж в половину французского уровня по ВВП на душу населения среди них пересекла лишь Словения, причём ещё в 2005 году. Отставание остальных стран этой группы, хотя в целом и сокращается, но остаётся настолько существенным, что его можно трактовать не только в количественном, но и в качественном отношении. Эти страны по-прежнему не столько «Европа», сколько «Восточная Европа» в традиционном понимании этих терминов.

Страны Восточной Европы нужно всё время подтягивать до уровня «старой» Европы. После распада СЭВ и начала их европейской интеграции они отличались крайне низкими исходными значениями ВВП на душу населения в результате катастрофического падения их экономик в конце 80-х — начале 90-х годов и радикальной недооценки покупательной способности их валют в тот период («шоковая терапия»).

Лишь Польша достигла своего «относительного» уровня 1980 года уже в 1995 году, то есть через 15 лет, и затем уверенно превысила его. Венгрия стала отставать от Франции меньше, чем в 1980 году, лишь в 2000-м, то есть 20 лет спустя; Чехия приблизилась вплотную к этому уровню в 2005-м, а Румыния обошла его в 2010 году, через 30 лет. Болгария же, похоже, не достигнет «относительного» уровня развития 1980 года уже никогда (по крайней мере, её нынешний «относительный» уровень лишь немногим превышает половину уровня 1985 года).

Сохраняется высокая дифференциация развития самих стран Восточной Европы — бывших членов СЭВ, хотя аутсайдеры частично сменились (место Польши заняла Болгария, Румыния осталась на предпоследнем месте).

Разрыв в ВВП на душу населения между наиболее и наименее развитой из пяти стран Восточной Европы (то есть без учёта Прибалтики, Словакии, Словении и Хорватии) в первой половине 80-х годов снизился. Однако после кардинального увеличения разрыва между ними в результате экономической катастрофы конца 80-х — начала 90-х годов (в 1992 году индекс дифференциации стран Восточной Европы превысил уровень 1985 года более чем в 1,8 раза) и последующего выхода из кризиса на основе разных моделей он лишь в 2010 году приблизился к уровню 1980-го, а в 2014 году – к уровню 1985-го (существенно, что в социалистическое время, до начала рыночных преобразований, дифференциация заметно снижалась).

Итак, внутреннее неравенство Евросоюза является его фундаментальной особенностью и в обозримом будущем продолжит иметь качественный, а не только количественный характер.

 

Новый европейский колониализм

С годами крепнет уверенность в том, что сохранение разрыва в уровне развития и хроническая потребность новых членов Евросоюза в помощи отнюдь не случайны, но предопределены самой экономической моделью европейской интеграции.

Ориентация стран Евросоюза, прежде всего, на внутренний рынок ЕС, но ни в коем случае не на экспорт (за его пределы), жёстко навязываемая его новым членам, представляется естественным следствием рационального стремления к устойчивому развитию, защищённому от внешних шоков. Строго говоря, в этой части оно вполне разумно воспроизводит экономические модели Советского Союза и Китая. Однако для новых членов данное условие оборачивалось требованием переориентации внешней торговли на внутренний рынок Евросоюза, на котором для их национального производства (даже когда оно соответствовало европейским стандартам, разрабатывавшимся в том числе для обеспечения нетарифного протекционизма), как правило, просто не было места.

Это создавало большие проблемы для всех присоединявшихся к Евросоюзу стран. Ставшая притчей во языцех Греция, например, в рамках евроинтеграции была вынуждена существенно ограничить производство своих экспортных продуктов — вина, табака, оливок и даже хлопка, попросту не нужных Евросоюзу. По сути, из базовых отраслей экономики ей оставили одно лишь судостроение, которое, однако, вскоре не выдержало глобальной конкуренции.

Для бывших социалистических стран вступление в Евросоюз способствовало ограничению, а то и прямому разрыву торговых связей, прежде всего, с Россией, с которой они были интегрированы в рамках прежней модели сотрудничества.

Поскольку высокотехнологичная продукция новых членов, как правило, была неконкурентоспособна на внутреннем рынке Евросоюза, их европейская ориентация объективно способствовала быстрой и беспощадной деиндустриализации этих стран. Гиперконкуренция со стороны европейских фирм вела к массовой безработице и деквалификации рабочей силы, вытеснению населения в нестабильные секторы экономики с высокой самоэксплуатацией (мелкую торговлю, превозносимый либералами малый бизнес и сельское хозяйство). Другим следствием стала широкомасштабная миграция населения в развитые страны Евросоюза, где она существенно «испортила» рынок труда. Наконец, не следует забывать и того, что чрезмерное «измельчение» бизнеса объективно снижает национальную конкурентоспособность — в частности, технологический уровень страны.

Экономики Восточной Европы (в первую очередь их банковские системы, оставшиеся слабыми) перешли под контроль глобальных корпораций «старой» Европы, которые сохранили промышленность, как правило, там, где имелась высококвалифицированная рабочая сила (до присоединения к Евросоюзу прошёл также перенос в соответствующие страны значительного числа экологически вредных производств). В странах с менее квалифицированной рабочей силой (Румыния, Болгария, страны Прибалтики) ещё на этапе подготовки к вступлению в Евросоюз произошла подлинная промышленная катастрофа, из-за чего квалифицированные работники при открытии границ просто бежали на Запад (в 2007–2008 годах из Румынии уехало 20–30% экономически активного населения — 2–3 млн человек). Это создавало в государствах — новых членах Евросоюза дефицит рабочей силы и повышало стоимость оставшейся, что во многом лишало соответствующие страны преимущества дешевизны квалифицированного труда. Подготовка же специалистов из-за закрытия соответствующих производств и отказа от массового создания новых почти прекратилась.

Сохранённая промышленность в значительной степени занимается простой сборкой продукции корпораций «старой» Европы, в том числе для экспорта на ёмкие рынки России и Украины.

В результате в странах Восточной Европы прошла масштабная деиндустриализация и возникла двухсекторная экономика, характерная для колоний, пусть даже и новой эпохи.

Представляется принципиально важным, что западный капитал, как правило, не создавал новые, но использовал существующие в Восточной Европе и созданные до него производственные мощности, придавая осуществляемой в ходе евроинтеграции модернизации преимущественно «рефлективный» характер.

В рамках созданной модели добавленная стоимость выводится из стран — новых членов Евросоюза в страны базирования глобальных корпораций. Это обусловливает парадоксальное сочетание экспортной ориентации (в Румынии 85% инвестиционного импорта идёт на обеспечение экспорта) с хроническим дефицитом текущего платёжного баланса (во многом за счёт высоких инвестиционных доходов).

Президент Чехии Вацлав Клаус в своё время признал, что вступление страны в Евросоюз превратило её в «объект выкачивания денег». Это касается всех государств Восточной Европы: их сальдо текущих операций платёжного баланса ещё до начала кризиса 2008–2009 годов (что принципиально) было намного хуже, чем в 1990 году, последнем году существования социалистической системы. В Болгарии оно снизилось с -8,1% ВВП в 1990-м до -25,2% ВВП в последнем предкризисном 2007 году, в Чехии с 0,0% до -4% ВВП, в Венгрии с +1,1% до -7,3% ВВП, в Польше с +4,9% до -6,2% ВВП, в Румынии с -4,6% до -13,4% ВВП. За 1992–2007 годы сальдо снизилось в Словении с +5,7% до -4,0% ВВП, в Литве с +5,3% до -14,5% ВВП, в Латвии с +12,3% до -22,4% ВВП; за 1993–2008 годы в Эстонии с +1,2% до -15,1% ВВП, в Словакии с -4,9% до -5,3% ВВП — и это, как мы видим, наименьшее ухудшение данного показателя!

Отрицательное сальдо текущего платёжного баланса некоторое время может поддерживаться притоком иностранных инвестиций, однако при хроническом характере означает «жизнь в долг» с высокой зависимостью от внешних шоков и рисками девальваций либо, если они невозможны (например, из-за вступления в зону евро), ухудшения социальной защиты.

Когда эти скрытые резервы исчерпываются, то есть, грубо говоря, в стране заканчиваются финансовые ресурсы, которые из неё можно вывести, платёжный баланс относительно нормализуется, но состояние «обескровленности» практически исключает возможность нормального развития. Поэтому улучшение платёжного баланса после кризиса 2008–2009 годов представляет собой не подготовку к «европейскому рестарту», а скорее, экономический аналог «тишины на погосте». В 2014 году в пяти из рассмотренных десяти стран Восточной Европы текущее сальдо платёжного баланса было лучше, чем в 1990 году (для некоторых — в 1992 и 1993 годах), а в пяти — по-прежнему хуже: в Словении оно составило +5,9% ВВП, в Венгрии +2,5% ВВП, в Словакии +1,9% ВВП, в Литве +0,9% ВВП, в Латвии -0,1% ВВП, в Болгарии и Чехии по -0,2% ВВП, в Румынии -1,2% ВВП, в Польше -1,5% ВВП, в Эстонии -2,2% ВВП.

Принципиально важно, что структурные фонды Евросоюза при выделении средств ставят жёсткие условия, которым сложно соответствовать. Так, в 2007 году Румыния могла получить 2 млрд евро, но смогла использовать лишь 400 млн евро из фонда рыболовства. В то же время её взнос в бюджет Евросоюза составил 1,1 млрд евро (1,8% ВВП), то есть Румыния стала не бенефициаром, а донором Евросоюза, и возникли опасения, что положение это закрепится. Другой пример — Латвия, которая смогла начать использовать средства, выделенные Евросоюзом на модернизацию автодорожной сети, лишь в 2013 году.

Во всей Восточной Европе мы видим массовую скупку активов, в ходе которой западные корпорации становятся хозяевами не только банковских систем, но и всей экономики, а через неё и политики стран данного региона. Показательна неудачная попытка выработать стратегию социально-экономического развития Румынии: неожиданно для её руководства оказалось, что будущее страны в рамках европейской интеграции в решающей степени определяется не национальными властями, но корпорациями старой Европы и решениями Еврокомиссии, на которые власти Румынии не могут оказать практически никакого реального влияния. Соответственно, никакая национальная стратегия развития в рамках Евросоюза невозможна по определению, по крайней мере, для его новых, относительно слабых членов.

Если это суверенитет, то что такое колониальная зависимость? И где тот «суверенитет» членов Евросоюза, который от России истерически требуют признавать и уважать?

Развитые страны (в том числе в рамках «Восточного партнёрства») действуют по принципу «Возьмите наши стандарты, а мы возьмём ваши ресурсы и уничтожим то, чем вы можете конкурировать с нами». В целом это всё меньше напоминает справедливое сотрудничество и всё больше – жестокую неоколониальную эксплуатацию.

 

Имманентный управленческий кризис

Глубокая и неустранимая внутренняя дифференциация Евросоюза оборачивается серьёзным различием даже самых насущных интересов его членов, которое, в свою очередь, превращает практически все значимые решения в сложнейшие многоуровневые компромиссы.

Вступление в силу Лиссабонского договора облегчило этот процесс (впервые введя внятный формальный критерий достаточности поддержки при принятии решений), но одновременно обострило внутреннюю напряжённость в Евросоюзе, создав угрозу того, что некоторые страны часто будут оказываться в меньшинстве, а малые страны станут заметно менее значимыми.

Однако многоуровневый компромисс как основной инструмент выработки решений сохранился, и соответственно, корректировать их после выработки по-прежнему крайне сложно, что сохраняет поразительную негибкость управленческой конструкции и позиции Евросоюза. Поскольку эта позиция естественным образом вырабатывается без участия третьих стран (например, России), она, как правило, оказывается негибкой за их (в том числе и за наш) счёт.

При этом высокий уровень контроля США над политическими элитами целого ряда стран Евросоюза (часто доходящий до прямого управления ими как марионетками, в частности, в случаях Польши и Прибалтики) позволяет Вашингтону оказывать колоссальное влияние на процесс принятия ими решений, регулярно добиваясь от Евросоюза действий, выгодных США и невыгодных самому ЕС.

Важную роль в этом играет и интеллектуальная несамостоятельность, зависимость европейцев от США и их глобальных аналитических структур, а также страх ответственности, привычный для последних поколений политического истеблишмента. Европейские политики и высокопоставленные чиновники охотно отдают право принятия значимых решений США в обмен на умеренные дивиденды и свободу от ответственности за ошибки перед своими избирателями и национальными элитами.

Единственный раз, когда руководители Европы почти освободились от стратегической зависимости от США, — это американское нападение на Ирак в 2003 году. Оно осуществлялось с такими грубыми нарушениями европейских ценностей (от соблюдения процедур принятия решений до простого человеческого здравого смысла), что руководители континентальной Европы, выражая публичное несогласие с актом агрессии (или как минимум сомнение в его правомерности), вплотную подошли к преодолению своей зависимости от США. И ощутив, что им придётся начать самостоятельно принимать касающиеся их решения и нести ответственность за последствия их реализации, перепугались и вернулись под крыло американской администрации. Процесс этого возвращения получил юмористическое (для наблюдавших с близкого расстояния) наименование «трансатлантического ренессанса».

Заблаговременно принятые — и в силу сложности процедуры выработки не подлежащие корректировке — решения затрудняют, а то и делают принципиально невозможной плодотворную дискуссию с представителями Евросоюза. Евробюрократ ещё до качественного расширения Евросоюза в 2004 году напоминал магнитофонную кассету с записью соответствующей директивы и пространными велеречивыми рассуждениями о компромиссах, толерантности, взаимопонимании и других выхолощенных европейских ценностях.

На деле же демократия и компромиссы понимались и понимаются евробюрократией исключительно как безоговорочное подчинение её требованиям, в том числе и прямо нарушающим её же собственные нормы. Так, Еврокомиссия долгие годы отчаянно требовала от России ратифицировать заведомо невыгодный нашей стране Договор к Энергетической хартии, хотя в соответствии с европейскими нормами не имеет права даже обсуждать вопросы энергетического сотрудничества. При этом европейцы не видят внутреннего противоречия между свойственными представителям Евросоюза проповедями толерантности и авторитарным навязыванием демократии. Как без тени сомнения выразился один из депутатов бундестага в частной беседе с автором данной статьи, «полноправный демократический диалог – это когда мы говорим вам, что вы должны делать, думать и чувствовать, а вы поступаете в полном соответствии с нашими указаниями».

Однако это далеко не самое страшное.

 

Ценностный кризис Евросоюза

Непреодолимая и не снижающаяся со временем культурная и хозяйственная разнородность Евросоюза объективно обуславливает, как это было и в СССР, необходимость исключительно высокой идеологизации системы управления, так как именно идеологизация создаёт систему сверхценностей, ради которых элементам этой системы стоит жертвовать текущими материальными и иными интересами.

Однако, с другой стороны, идеологизация неминуемо чревата весьма существенным снижением качества управленческих решений, как мы также видели на примере СССР.

Кроме того, в настоящее время основа этой идеологизации — традиционно провозглашаемые (как бы сильно они ни извращались на практике) европейские ценности и расширение сферы их применения, то есть расширение Евросоюза, — сталкивается с двумя фундаментальными и, по всей видимости, принципиально непреодолимыми вызовами.

Во-первых, противоречие между формальным политическим равноправием членов Евросоюза и различным уровнем их не только социально-экономического, но и культурно-цивилизационного развития становится всё менее актуальным с подписанием Лиссабонского договора — то есть не за счёт снижения дифференциации и стирания различий, а за счёт отхода от принципа равноправия. Надежды на быстрое «подтягивание» новых членов к лидерам оказались более беспочвенными, чем аналогичные надежды советской цивилизации. Таким образом, Евросоюз ради повышения эффективности управления сделал шаг назад от равноправия, что представляется существенным с точки зрения европейских ценностей в традиционном их понимании. Менее важно, но также существенно, что при этом никакого видимого повышения управляемости Евросоюзом, как показала вся его практика после подписания Лиссабонского договора, также не произошло.

Второй вызов декларируемым европейским ценностям заключается во всё большем понимании того, что к настоящему времени глобальный экономический кризис пусть и не сразу, но всё-таки остановил расширение как Евросоюза, так и еврозоны. С одной стороны, у наиболее развитых стран Европы больше нет ресурсов для распространения своего формализованного влияния. С другой, неразвитые европейские страны — потенциальные кандидаты на членство в Евросоюзе — из-за кардинального и, по всей видимости, долгосрочного ухудшения экономической конъюнктуры больше не могут выполнять стандартные требования евробюрократии даже в их весьма смягчённом варианте. Исключения последних лет — вступление Хорватии в ЕС, а Эстонии и Латвии в еврозону — своей незначительностью лишь подтверждают это правило: это шаги, предпринятые Евросоюзом и еврозоной для демонстрации успешного расширения и углубления евроинтеграции в то самое время, когда её потенциальные ресурсы практически равны нулю.

В этой ситуации паллиативом, позволившим на время замаскировать стратегическую исчерпанность европейской интеграции, стала программа «Восточного партнёрства», обеспечившая помимо прочего ещё более надёжную привязку к евробюрократии административных и коммерческих элит стран-соседей, а также комплексную расчистку их юридического пространства для дальнейшей экспансии европейского бизнеса.

Таким образом, экспансионистский по самой своей природе и объективно направленный на неуклонное расширение проект Евросоюза из экстенсивного поневоле становится интенсивным. И это на наших глазах начинает болезненно, хотя и неосознанно им самим, трансформировать весь облик структуры. Не стоит забывать, сколько прожил другой интеграционный — советский — проект после того, как под давлением внешних обстоятельств был вынужден отказаться от территориальной экспансии и, соответственно, от экстенсивного расширения.

Проблема перехода от экстенсивного к интенсивному развитию носит принципиальный, ценностный характер. Ведь отказ от насаждения своих ценностей, от их неограниченной экспансии, вне зависимости от причин такого отказа, сам собой, автоматически ставит перед всеми их носителями (а далеко не только перед одними их пропагандистами) вопрос о справедливости и, соответственно, обоснованности этих ценностей. А сама возможность постановки подобного вопроса уже подрывает их, а с ними не только внешнюю эффективность, но и саму идентичность их носителей. Как только кто-то отказывается (повторюсь, по любой причине) от неограниченной экспансии, от повсеместного насаждения своих ценностей, он тем самым автоматически признаёт их неуниверсальность, локальность, что в современном глобализованном мире является синонимом их неполноценности.

Помимо этого, крайне болезненной проблемой Евросоюза является удивительная слабость европейской самоидентификации, даже на уровне элит, если, конечно, ориентироваться на их реальное поведение и в первую очередь на принимаемые ими стратегические решения, а не на торжественные тосты и другие официальные заверения. При этом рост значения регионов в рамках концепции «Европы регионов», равно как и усиление действия ряда общеевропейских (вроде Партии европейских левых) и глобальных сил (среди которых в первую очередь надо отметить политический ислам), разрушает далеко не только национальные бюрократии и национальные идентичности, как это планировалось идеологами «новой Европы», но и саму европейскую целостность, существующую в основном в виде отдалённой и расплывчатой мечты.

Весьма значима для руководства Евросоюза, возможно, в том числе и из-за его исключительно высокой идеологизации, и проблема морали. Переписывание истории, насаждение демократии в новых «крестовых походах» в Афганистане, Ираке, Ливии, Сирии (в форме агрессивного исламского фундаментализма) и на Украине (в форме откровенного архаичного нацизма) при предельно циничной толерантности к её «дефициту» (по официальной формулировке) в Латвии и Эстонии, попустительство практике апартеида и государственной реанимации фашизма в некоторых членах Евросоюза, торговля людьми (продажа Милошевича за обещание 300 млн долларов правительству Джинджича, не будь этой сделки, они оба были бы живы), одобрение государственных переворотов под видом народного волеизъявления — всё это глубоко аморально. Всё это до такой степени противоречит европейским ценностям в том виде, в котором мы привыкли их признавать, что крепнет ощущение принципиального отрицания современным Евросоюзом собственно европейских ценностей и их сохранения только за его пределами, в первую очередь в России.

Шокирующим проявлением морального кризиса Евросоюза является и априорная неравноправность его сотрудничества с другими странами. Когда после 11 сентября 2001 года президент Путин, выступая в бундестаге на немецком языке, предложил Евросоюзу в лице Германии стратегический пакт «энергия в обмен на технологии», официального ответа так и не последовало. Европейцы сделали вид, что ничего не произошло, и продемонстрировали нежелание вступать в диалог с «низшей расой» (не стоит забывать, что, когда после нацистского переворота украинские руководители стали всё более активно использовать по отношению к России и русским гитлеровскую риторику — вплоть до «недочеловеков» и «тотальной войны», — это не вызвало никаких возражений со стороны стран Евросоюза, включая Германию). Неофициально же России весьма внятно дали понять, что она от Евросоюза никуда не денется, её энергетические ресурсы всё равно будут работать на Европу, её рынок будет всё равно шире раскрываться перед европейским бизнесом, а высокие технологии Евросоюз оставит себе как гарантию своего стратегического конкурентного преимущества над Россией.

Понимание диалога с нашей страной, как диалога всадника с лошадью, обусловлен, с одной стороны, выработавшейся с конца 1980-х до 2000-х привычкой к отсутствию у России каких бы то ни было внятно формулируемых и твёрдо отстаиваемых национальных интересов. А с другой стороны — пониманием, что критически важная часть личных активов нашей «правящей тусовки» находится именно в юрисдикции стран Евросоюза.

Однако такое понимание, как показывает развитие событий в последние годы, не только не способствует успешному развитию сотрудничества, но и толкает Россию к стратегическому союзу с Китаем и углублению тактического партнёрства даже с США. Характерно, что в результате санкций Евросоюза против России, введённых по требованию и под давлением американцев, товарооборот России с Германией сократился в 2014 году на 7%, а с США увеличился на 6%, причём импорт из Германии упал на 13%, а из США вырос на 12%.

Своим поведением Евросоюз с исчерпывающей убедительностью демонстрирует, что всякая аморальность (и тем более аморальность, возведённая в принцип и превращённая в новую, пока ещё не европейскую, но евробюрократическую форму морали) неминуемо подрывает жизнеспособность как отдельных людей, так и сообществ наций.

 

Глобальный кризис делит членов Евросоюза на сорта

Мировой экономический кризис по мере своего углубления необратимо усугубляет проблемы Евросоюза и всё более наглядно демонстрирует его неспособность справиться с ситуацией. Пресловутое «умение уживаться с проблемами», являвшееся характерной чертой не только европейского менеджмента, но и всей европейской культуры, на глазах перестаёт быть стабилизатором европейских обществ и начинает всё более внятно угрожать самому существованию Европы в том виде, в каком мы к ней привыкли.

Недостаточная жизнеспособность даже относительно старых его членов, внезапно обнажившаяся в 2010 году, — чего стоит одно только появление у фондовых аналитиков аббревиатуры PIGS: Португалия, Италия (иногда называют Ирландию), Греция и Испания, — остаётся проблемой, которую удаётся лишь временно смягчить, но ни в коем случае не решить. А ведь речь идёт о странах, присоединившихся к Евросоюзу довольно давно, ставших его органичными частями, получавших колоссальную поддержку в течение длительного времени. Что же остаётся на этом фоне говорить о Восточной Европе и тем более о её безнадёжной периферии, к которой относятся Румыния, Болгария и страны Прибалтики?

В кризисном 2009 году Польша оказалась единственной страной ЕС, в которой сохранился экономический рост. Причём во всех остальных странах Восточной Европы спад был отчётливо сильнее, чем во Франции (-2,9%). Правда, он всё же оказался меньше, чем в Германии (-5,1%, что, возможно, вызвано «бременем» Восточной Германии), в успешной Чехии (-4,5%), а также хозяйственно и культурно близкой к ней в Словакии (-4,9%). В 2010 году ни одной стране Восточной Европы (кроме продолжившей рост Польши) не удалось компенсировать провал 2009 года (правда, и из «старых» членов это удалось лишь Мальте и Швеции), лишь в 2011 году это удалось Словакии, единственной из всех торжественно вступивших в состав Евросоюза стран Восточной Европы.

Поразительно, что экономики ровно половины из 28 членов Евросоюза даже в 2014 году ещё не оправились от кризиса 2008–2009 годов, так и не достигнув предкризисного уровня 2007 года (таблица 2). В ряде этих стран сокращение производства наблюдалось и в 2012 году, а некоторые — подобно Греции, Кипру, Италии, Хорватии и Финляндии — вошли в свой собственный перманентный и достаточно болезненный кризис.

Исключительно важным представляется принципиальный отказ развитых стран Евросоюза помогать его новым членам во время кризиса 2008–2009 годов. Непоследовательная, лишь усугубляющая кризис поддержка Греции и отказ от поддержки Кипра с фактическим ограблением иностранных — в первую очередь российских — вкладчиков его банков представляются специфическими событиями, имеющими собственную внутреннюю логику и не связанными прямо с трансформацией Евросоюза.

Строго говоря, отказ от помощи слабым в критической ситуации представляется правильным. Когда нет денег и на стабилизацию наиболее развитых стран (а благополучие зависимых стран вполне естественно определяется состоянием развитых), для выживания интеграционной системы в целом и, в частности, для выживания возможно большего числа слабых надо оказывать помощь в первую очередь сильным.

Однако этот отказ внятно и публично, пусть даже и неофициально, зафиксировал разделение формально всё ещё единой Европы на страны даже не двух, а четырёх категорий:

– крупных доноров европейской интеграции;

– развитых (как правило, небольших) экономик, самостоятельно обеспечивающих в рамках единой Европы свои нужды;

– крупных и потому обладающих политическим влиянием получателей помощи;

– небольших неразвитых стран, не имеющих политического влияния для получения значимой помощи.

Такое разделение представляется крахом основополагающей идеи, служащей фундаментом всего современного Евросоюза, идеи об экономически и политически однородной, равно развитой и, соответственно, равно демократичной Европе.

Думаю, не только нам, но и самим европейцам исключительно важно понимать, что именно придёт (и что на самом деле уже идёт) на смену этой идее. Рост влияния патриотических сил в ряде стран вне зависимости от того, в какие из традиционных политических одежд они рядятся (в этом смысле знаменателен блок левой греческой партии СИРИЗА не с левой, а с умеренно-правой партией), являет собой новую доминирующую тенденцию Европы. Тенденцию, способную через некоторое время разрушить Евросоюз, по крайней мере, в его привычной для нас форме.

В некоторых европейских странах, где сильны исторические традиции фашизма, уже в десятилетней перспективе представляется весьма возможным его возрождение во власти. По крайней мере, последовательная и самозабвенная поддержка современной политической элитой Германии украинских нацистов (пришедших к власти в результате государственного переворота, видную роль в котором официально и публично сыграли министры иностранных дел не только Франции, но и Германии, и имеющей памятные всем традиции предельно жестокого авторитаризма Польши) производит впечатление не ситуативного реагирования, а реализации глубоких, фундаментальных ценностных установок.

Во всяком случае, как дальнейшее расширение Евросоюза, так и углубление европейской интеграции, насколько можно судить, остановлены на неопределённый срок. Пример Украины с исключительной убедительностью свидетельствует, что «европейский выбор» и «ассоциация с Евросоюзом» в их сегодняшнем виде предполагают не вхождение в ЕС, а превращение в его бесправную и разоренную колонию — своего рода «пятый сорт» формирующейся на наших глазах совершенно новой Европы.

 

Почему Евросоюз будет гнить, но не распадётся

Очевидная и буквально с каждым месяцем всё более наглядная слабость Евросоюза рождает многочисленные иллюзии о возможности его распада или самороспуска, а также краха первой искусственно созданной и при этом устойчивой валюты — евро.

Безысходный кризис Греции, приход к власти в стране патриотически ориентированных левых сил и отчаянные угрозы германского руководства изгнать Грецию из еврозоны, если греки проголосуют за свои, а не немецкие интересы (переданные, правда, весьма стыдливо, через сославшихся на мнение своего тайного источника немецких журналистов), активизировали размышления на эту тему.

Однако вероятность распада Евросоюза (как и разрушения еврозоны) в ближайшие пять лет (а более длительный период времени в условиях растущей нестабильности не поддаётся даже оценкам) представляется пренебрежимо малой. Причина этого в природе объединения: активная политическая деятельность евробюрократии не должна заслонять того очевидного факта, что Евросоюз создавался, расширялся и существует до сих пор в первую очередь не как политическое, но как сугубо хозяйственное образование. Цели и сами формы его существования являются преимущественно экономическими.

Грубо говоря, Евросоюз представляет собой зону, в которой крупный бизнес «старой» Европы (прежде всего, Германии и Франции) получает гарантированную прибыль за счёт отрицаемой на словах, но весьма изощрённо выстроенной на деле протекционистской системы. При этом барьеры носят, как правило, нетарифный характер и связаны с разнообразными стандартами, над внешней абсурдностью многих из них весьма наивно смеяться.

Аналогичным образом еврозона является территорией, на которой столь же гарантированную прибыль получает уже не весь крупный бизнес «старой» Европы, но его финансовая часть.

Именно в этом — в гарантировании прибыли бизнеса наиболее развитых стран Европы (причём, как правило, континентальной) — и заключается смысл европейской интеграции. Всё остальное, разумеется, также имеет значение, примерно как вишенка на торте.

Поэтому распад Евросоюза (как и еврозоны) и даже исключение из этих интеграционных образований отдельных стран (пусть даже как угодно плохо себя ведущих, с точки зрения евробюрократии) возможно в одном-единственном случае — если расходы крупных корпораций «старой» Европы на поддержание этих стран в рамках европейской интеграции превысят их гарантированно извлекаемые из них (в условиях фактического, хотя и неформального ограничения конкуренции извне) доходы.

Поскольку расходы бизнеса на евроинтеграцию — это налоги, окончательная формула краха объединённой Европы выглядит так: дезинтеграция начнётся, когда текущие доходы крупнейших европейских корпораций, получаемые в той или иной части Старого Света, станут меньше, чем текущие налоги, которые платят эти же корпорации и которые направляются правительствами соответствующих стран на удержание соответствующей части Европы в интеграционных рамках.

Если кто-то попытается выскочить из интеграционных структур до этого момента, его будут бомбить или убивать — слишком многое поставлено на карту.

Списание и тем более реструктуризация безнадёжных долгов к расходам корпораций не относится: безнадёжность долгов стала понятна давно, и их реальная стоимость упала тогда же.

Тем не менее, учитывая состояние Греции и Кипра, такая ситуация  возможна уже в ближайшие годы. Однако она качественно усугубляет глобальный кризис, который дополняет мотивацию крупного бизнеса (в том числе европейского) некоторыми весьма серьёзными специфическими элементами.

Суть глобального кризиса заключается в том, что мир на протяжении вот уже скоро полутора десятилетий с лета 2001 года балансирует на грани срыва в чудовищную депрессию, которая, по ряду оценок, будет страшнее и длительнее Великой депрессии, начавшейся в конце 20-х годов и преодолённой только с началом Второй мировой войны.

Даже оптимистам, считающим эту перспективу выдумкой или полагающим, что новая депрессия будет недолгой и неглубокой, не хочется погружаться в неё вместе со всем человечеством. Поэтому они стараются максимально оградиться от неё, всё с большей интенсивностью сражаясь за главную коммерческую ценность, которой по мере усугубления глобального кризиса становится спрос.

Соответственно, спрос становится абсолютной ценностью, и именно этим вызван рост протекционизма в мире (после осени 2008-го и вплоть до 2014 года единственной страной «Большой двадцатки», не усилившей протекционистскую защиту своей экономики, оставалась Россия; впрочем, политическая агрессия Запада временно привела в чувство даже либеральный блок правительства Медведева).

В ситуации отчаянной борьбы за спрос и его всё более острой нехватки текущее сжатие спроса в отдельных регионах, даже ведущее к убыткам, не будет рассматриваться крупным европейским бизнесом как сигнал к уходу. Сам факт контроля над территорией, сам факт даже географического (а не коммерческого) масштаба операций становится самостоятельной ценностью и отдельным ресурсом, ибо, несмотря даже на убытки, позволяет поддерживать (в том числе и у фондового рынка) надежду на изменение ситуации к лучшему.

Поэтому даже при хронической убыточности операций, даже если налоги на удержание, например, Греции в еврозоне превысят для финансовых корпораций «старой» Европы прибыли, извлекаемые ими из той же Греции, они не будут её отпускать. Она будет нужна им как символ надежды, которой они для поддержания собственного существования и для продолжения балансирования на грани срыва в депрессию будут обманывать всех вокруг и, прежде всего, себя.

Абсолютная, самостоятельная ценность спроса особенно отчётливо видна в условиях большой коммерческой войны, которую разворачивают против Евросоюза США под видом создания трансатлантической зоны свободной торговли. Отсутствие интеллектуальной самостоятельности у евробюрократии и в целом европейских элит не позволяет им прямо отстаивать (и даже осознавать) свои интересы, вынуждая ограничиваться оборонительными боями.

Это значит, что в стратегическом отношении сражение уже проиграно: когда набор второстепенных аргументов и третьестепенных отговорок у европейских «эффективных менеджеров» иссякнет, трансатлантическая зона свободной торговли начнет формироваться.

Поскольку европейский бизнес на порядок менее конкурентоспособен, чем американский (из-за большей социальной нагрузки, большего бюрократизма и в целом меньшего масштаба действий), свободная торговля с США обернётся для Евросоюза тем же, чем для стран Восточной Европы обернулась евроинтеграция, — деиндустриализацией и массовой гибелью среднего класса. Которая, кстати, может привести к серьёзным политическим потрясениям, вплоть до прихода к власти фашистов или их современного воплощения — крайних либералов, с беспредельной жестокостью обслуживающих интересы уже не крупного национального, а глобального бизнеса.

Кстати, отчаянная попытка захватить украинский рынок под видом подписания соглашения об «ассоциации» (помимо свободной торговли с Евросоюзом, оно предоставляло евробюрократии право вето на любое решение властей Украины и требовало укрепить её западную границу, чтобы фанатики евроинтеграции не создали для неё неудобств) представляется сегодня желанием европейского бизнеса хоть как-то компенсировать неизбежный в будущем разгром после создания зоны свободной торговли с США.

Нелепая кровавость этой попытки, смысл которой не сознавался даже проевропейскими политическими силами Украины, и её чудовищный результат в виде резкого сжатия украинского рынка и физического уничтожения огромного количества ресурсов, под управление которыми только немецкий бизнес успел аккумулировать десятки миллиардов евро, весьма внятно характеризует качество современного европейского управления.

Однако евроинерция исключительно велика, и на некоторое время она обеспечит сохранение интеграции даже в неблагоприятных внешних и внутренних условиях.

 

Какая Европа нам нужна

Никакие «общечеловеческие» иллюзии в отношении Евросоюза теперь, когда он вполне открыто и официально объявил нам пока холодную войну, введя экономические санкции (второй пакет которых был принят немедленно после вторых Минских соглашений, «наказав» Россию за попытку прекратить развязанное и поощряемое европейцами кровопролитие на Украине), больше не имеют права на существование.

Как ни жаль, современный символ гуманистической цивилизации — Европа не обладает творческим духом по отношению к глобальным процессам, страдает провинционализмом и догматизмом, а также опасной склонностью к патологическому стимулированию предательства. Это не позволит ей, при всём её культурном багаже и богатстве, не только вести глобальную экспансию, но и стать самостоятельным субъектом мирового развития.

Европа не более чем пассивный и клонящийся к упадку, хотя всё ещё и очень обеспеченный регион.

Для России это ёмкий рынок, полезный культурный феномен, набор частично пригодных для заимствования форм и принципов и одновременно зловещее предупреждение о недопустимости слепого копирования даже лучших из них.

Современная Европа для нас выродилась в не более чем предмет и инструмент потребления. Да, самого разнообразного, включая эмоциональное и интеллектуальное. И, конечно, её разложение отнюдь не повод для озлобления и какого бы то ни было самоограничения этого потребления. В конце концов, «если вам не нравятся кошки — значит, вы просто не умеете их готовить». Просто не нужно ждать, что европейцы решат за вас ваши проблемы и откроют перед вами дверь в лучший мир.

Блага, которые действительно способна предоставить нынешняя Европа, связаны с обеспечением индивидуального комфорта в самом широком смысле этого слова — от материального потребления и приобщения к безусловным культурным ценностям до бизнеса, личной безопасности и доступа к качественному (а главное, признаваемому самой Европой) образованию.

Этим и надо по мере возможности пользоваться.

А вот поиск союзников и учителей, коллективных и личных норм поведения, смыслов, ценностей, принципов или, упаси боже, мировоззрения, целостной жизненной философии — это не к Европе, как бы ни старались доказать обратное её многочисленные поклонники и пропагандисты.

Потребляйте Европу правильно — пока она ещё существует.