Представление об общественно-политическом устройстве России будущего: право на власть принадлежит только воинам — вместе с обязанностью защищать Родину и погибать за неё.

Изданная в 2007 году книга Михаила Юрьева «Третья Империя» представляет собой тщательнейшим образом разработанную классическую утопию, картину России будущего, какой она должна быть. Самое интересное, что за прошедшее время идеи, заложенные в книге, становятся всё более актуальными, а некоторые эпизоды «будущего» почти буквально воплощаются в реальности.

Мы публикуем (с сокращениями) отрывок, который тематически полностью соответствует этому выпуску альманаха «Однако».

Предварительно нелишне будет пояснить, что в книге описывается Россия и остальной мир второй половины XXI века. Повествование ведётся от лица иностранного исследователя. Россия в этой утопической реальности называется Российской Империей (или Третьей Империей, считая от Первой империи Романовых и Второй советской империи). В основе общественно-политического устройства лежит доктрина сословности, в соответствии с которой все политические права (исключительное право на власть, в том числе и исключительное право избирать власть) принадлежат только одной категории граждан, а именно — служилому сословию, воинам.

 

* * *

…Главный элемент общественного устройства Российской Империи, без которого её невозможно представить, — сословность. Ни в коей мере сословия не являются синонимом марксистских классов, поскольку не относятся к сфере общественного производства и вообще экономики. Не являются российские сословия и прямым аналогом феодальных сословий, и не только потому, что они не наследственные (подробнее о сравнении российских сословий с феодальными речь пойдёт ниже). Есть соблазн сказать, что это группы, к которым закон относится по-разному, но и это не совсем так, точнее, совсем не так. Наверное, я не смогу дать лучшего определения, чем следующее: сословия в России — это группы с принципиально разным конституционным положением. Надеюсь, вам станет более понятно, о чём я говорю, после прочтения всего данного раздела.

В Российской Империи три сословия: первое, называемое духовным сословием, или духовенством; второе, называемое служилым сословием, или опричниками; и третье, называемое податным сословием, или земцами, в просторечии — просто народом (название не должно вводить в заблуждение — в него входят люди от нищего до миллиардера). Против логики, я начну со второго, потому что так быстрее станет понятно, что же такое сословия в России.

 

1.Служилое сословие

Как становятся опричниками

По достижении пятнадцатилетнего возраста любой житель России — не обязательно даже гражданин — независимо от пола, вероисповедания и национальности, а также любых поражений в правах может прийти в специальный пункт и подать заявление, что он (или она) хочет стать опричником. Единственным заведомым противопоказанием является решение медицинской комиссии о физической негодности, но при нынешнем уровне генетической и регенерационной терапии такие случаи крайне редки. Когда я говорю «прийти и подать заявление», я имею в виду физически прийти в специальные пункты — их в России около трёхсот, и расположены они более или менее равномерно по стране. Есть в империи места, откуда добраться до ближайшего пункта не так-то и просто, но опричники говорят: захочешь — доберёшься.

Когда человек появляется в таком пункте и подаёт заявление, его отправляют в специальное помещение (типа закрытого гостиничного номера на несколько человек) и оставляют там для размышления на трое суток. Когда три дня проходят, человеку предлагают подать заявление ещё раз, объясняя, что можно и не подавать, — то есть, по сути, спрашивают, не передумал ли он.

Если передумал, с ним прощаются (причём без всякой злобы) и выпроваживают на все четыре стороны. Если нет, соискатель подвергается технодопросу; такого рода допросы, при которых человек говорит всю правду и только правду, весьма распространены в Российской Империи и составляют важную часть её жизни. Но если для земцев технодопросы проводятся по решению суда (всё это очень детально регламентировано законом), а духовенство не подвергается им вообще, то опричники — включая кандидатов в опричники — подвергаются им только добровольно. На практике это означает, что они проводятся в оговорённых опричным уставом случаях, в том числе раз в год независимо ни от чего, и отказ от этой процедуры — что бывает крайне редко — является нарушением не закона, а устава и ведёт не к уголовному наказанию, а к исключению из сословия.

Но вернёмся к первому допросу соискателя, во время него выясняется, в сущности, один вопрос: каковы мотивы кандидата, то есть действительно ли он хочет стать и прожить всю оставшуюся жизнь опричником или доминируют какие-либо иные мотивы. Если этот мотив действительно главный, то все остальные не имеют большого значения. Например, если выясняется, что человек скрывается от правосудия, но на самом деле давно решил стать опричником, а указанные обстоятельства просто повлияли на время его прихода в пункт, то это приемлемо; а вот если уйти от наказания и есть главный мотив, тогда его не возьмут. Особо обращается внимание на то, чтобы истинным мотивом не была любовь к насилию как таковому — это считается неприемлемым.

 

Начальная военная служба

На пятый или шестой день после того, как человек пришёл в пункт, он, уже став кадетом, отправляется на так называемую начальную военную службу. Впрочем, военной её назвать можно лишь условно, поскольку готовят там из кадетов не солдат или офицеров, а вообще опричников.

Кадетам преподают общефизическую подготовку с упором на выносливость; рукопашный бой, владение всеми видами оружия, включая основную военную технику; специальную физическую подготовку типа снятия боли, мобилизации всех ресурсов организма, умения замедлять или, наоборот, усиливать его функции; ментальные техники, такие как внушение и сопротивление чужому внушению, ощущение человека на расстоянии, предчувствие опасности. В общем, все кадеты — а их выпускается в иные годы до семисот тысяч — превращаются в совершенные боевые машины. Чтобы вы поняли физические возможности русских опричников, приведу один пример: в армии в так называемых основных силах полное боевое снаряжение опричника — включая женщин! — составляет более восьмидесяти килограммов, а облегчённое — около пятидесяти; в нём опричник бегом, даже без использования скороходов или антиграва, пробегает до пятнадцати километров, после чего должен быть готов без отдыха вступить в бой.

Кроме физической и боевой подготовки, кадеты получают общее образование, естественным и гуманитарным наукам уделяется примерно равное внимание. Первостепенное значение придаётся психологической подготовке — на уровне восточных монастырей: она включает как общие вещи (усиление памяти, способности к концентрации, психологическую устойчивость в стандартных ситуациях), так и весьма специфические. Поэтому опричникам мало страшны, например, плен и тюрьма — они просто отключат боль и погрузятся в длительную медитацию, а в крайней ситуации остановят сердце и умрут (если это сделано ради державы, Церковь не считает это самоубийством).

Весьма значительное место в подготовке кадетов занимает религиозное воспитание. У них, однако, есть ещё одна линия подготовки — идеологическая, занимающая не менее часа в день. На идеологических занятиях им вдалбливаются — я не могу подобрать другого слова, а сами опричники против его употребления не возражают — все их сословные принципы и установки: отношение к своей стране и к другим странам, к своему и другим народам, друг к другу и к другим сословиям и т. д. Всё это составляет содержание их обучения (или, по их терминологии, службы) первых пяти лет.

Вы вправе спросить: а как же они успевают и в том и в другом? Ответ прост: у них вообще нет свободного времени. Занятия продолжаются шесть дней в неделю по одиннадцать часов в день, с 8 утра до 9 вечера, с часовыми перерывами на обед и ужин; в 9 вечерняя молитва, в 11 отбой. И только в воскресенье, после литургии и обеда, у них «всего» трёхчасовая физическая подготовка, и с 5 вечера они свободны. В 7 вечера начинается праздничный воскресный ужин, на котором они напиваются, — и этим заканчивается воскресный отдых.

Обучение кадетов абсолютно не конкурентно — у них не только нет рейтинга лучших, но даже из самого процесса подготовки полностью убран соревновательный элемент. Это жёсткая позиция их сословия: опричники не конкурируют друг с другом, у них нет чинов или званий, они просто — опричники, «дозор», как они сами себя называют. И даже заработная плата, называемая у них жалованьем, как и любое другое обеспечение, одинакова у любого из них, от рядового бойца до императора. Если кто-то хуже успевает по какой-то части подготовки, остальных просят ему помочь; это не считается обидным, поскольку из-за обилия дисциплин он наверняка силён в чем-то ином.

Вообще не обидеть — важное и императивное требование обучения кадетов. Сословный устав требует абсолютного уважения к кадету (к опричнику тем более); к примеру, все преподаватели и начальники называют кадета только на вы. Таким образом, традиционный типаж сержанта-зверя, в принципе справедливого, но орущего на солдат-новичков и унижающего их, в современной России абсолютно невозможен. Кадет просто убьёт его при первом оскорблении и будет не просто сочтён действовавшим в своём праве, но и поощрён за внимательность к чести.

Но вернёмся к образу жизни кадетов. Мужчины и женщины служат вместе (с различающимися программами физподготовки, но не сильно) в отличие, кстати, от российских школ, где обучение раздельное. Один опричник объяснил мне глубинный смысл такого положения вещей: для земцев, особенно молодых, существо другого пола — это всегда потенциальный сексуальный, а то и вообще брачный партнёр, а в партнёре должна быть какая-то тайна, иначе секс превращается либо в механику, либо, наоборот, исключительно в совместное ведение хозяйства. А для опричников существо другого пола (как, впрочем, и своего) — это боевой товарищ, и ровно по этой причине в нём ни в коем случае не должно быть никакой тайны. Связи между разнополыми кадетами никак не регламентируются — ни возбраняются, ни поощряются, — и они не редки, но, как правило, имеют место только при наличии серьёзных отношений.

Что касается однополых связей, то ещё в заявлении будущий кадет-мужчина должен написать, что он не имеет гомосексуальной ориентации (это требование), и несёт ответственность за его правдивость. Женщины ничего не пишут, но поскольку лесбиянство категорически осуждается Церковью, а все опричники воцерковлены, то это также не терпится.

Такая служба продолжается пять лет, а затем кадеты выбирают на остающиеся три года специализацию, продолжая службу, то есть обучение, в одном из трёх так называемых опричных корпусов: корпусе воинов, корпусе стражей или корпусе правителей. Корпуса скорее являются типом образования и подготовки, нежели частями опричного сословия; по крайней мере, принадлежность опричника к одному из них никак не обозначается, даже на неформальном уровне. Корпус воинов готовит армейцев, корпус стражей — полицейских, а корпус правителей — гражданскую администрацию. Впрочем, различие подготовки не носит критического характера, и в последующем опричники, как правило, проходят неоднократную переподготовку, так что, например, 40-летний опричник (если он пришёл служить в 15–20 лет), скорее всего, получил полную подготовку во всех трёх корпусах.

По завершении начальной службы происходит главное событие в жизни опричника — принесение трёх обетов, после чего он, собственно, и становится полноценным опричником.

 

Обеты

Первый обет — обет служения. Принося его, опричник клянётся в том, что служение Империи и её народу (именно в такой последовательности) есть главная и высшая цель в его жизни и смерти; что именно самозабвенное исполнение этой цели и есть его путь к спасению души и обретению жизни вечной. Что ни при каких обстоятельствах — ни из жадности, ни из трусости, ни из властолюбия, ни из тщеславия — не отступит он от этой цели. «Как Господь наш Иисус Христос завещал в притче не зарывать в землю талант свой, данный тебе Господином, — произносят опричники ритуальный текст, — так и я не зарою в землю ту решимость защищать страну свою и народ свой до конца, что дал Он мне». И далее: «Мы дозор, который бережёт эту землю Господню; мы пастухи, которые охраняют на этой земле овец Его. Добрый пастырь жизнь свою кладёт за овец своих, учит нас Господь, и мы без сомнений и печали отдадим свою жизнь за страну и народ, потому что поручил их нам Хозяин овец и пастбищ. А иначе не обретём жизнь вечную на небесах, а на земле жизни вечной и так никому не обещано».

Кстати, эта метафора — восприятие себя как пастухов — играет, наряду с восприятием себя как дозора, важную роль в мифологии опричников: их сословная эмблема имеет именно такой смысл, хотя на самом деле это смысл трансформированный. Дело в том, что само понятие «опричники» возникло в ХVI веке, при царе Иване IV Грозном, и оставили они по себе вовсе не добрую память, являясь общероссийским карательным отрядом. Их эмблемой была собачья голова и метла, что означало «грызть, как псы, вычищать, как метла» (в смысле врагов царя). У нынешних же опричников собачья голова стала как у овчарки, а метла превратилась в пастуший посох, так что эмблема теперь означает «пасти и защищать».

Но вернёмся к первому обету. Опричник обещает защищать не только страну и людей, но и веру и Церковь: «Церковь есть тело Христово, я же есть телохранитель. Господь защищает нас, мы же обязаны защищать дело Его на земле». Причём в обете это взаимосвязано: Империя в нём представляется не как место, где живут вверенные опричникам самим Господом люди (вернее, не просто как такое место), а как религиозная ценность, имеющая поистине космическую значимость. «Царство дьявола — анархия и тирания, — есть слова в обете, — и только тонкая цепь нашего дозора отделяет закон, порядок и справедливость от этого царства. Не будет нас — не будет угодной Богу православной Империи».

«Моя сила в моих товарищах, — произносит опричник, — но отсутствие живых товарищей не остановит меня в моём долге. Пока я жив, Империя стоит, даже если я последний из оставшихся в живых». В этом ощущении у опричников причудливо сплетаются крайний коллективизм с крайним индивидуализмом, стоицизм и фатализм с космическим самовосприятием. Очевидно, что свой вклад в это вносит не только православие, но и мироощущение дальних языческих предков русских, варягов, чьими наследниками считают себя опричники. Варяги верили в то, что в последней битве богов, Рагнарёк, боги и люди потерпят поражение, и изменить этого нельзя, но всё равно надо биться до последнего. «Я служу ради службы, — говорит опричник, — а не ради победы».

И наконец, очень важное место в первом обете занимает тема бескорыстности служения: «Не для кормления приставлен я к стаду, но для защиты. Не народ создан для моего удобства, но я для того, чтобы служить ему, ибо такова воля Божья».

Второй обет — обет умеренности. На разговорном языке в народе он называется «обет бедности», но, как вы увидите из дальнейшего, официозное название точнее передаёт его смысл. Существо этого обета в презрении ко всему материальному: к деньгам, имуществу, комфорту и удовольствиям. Опричник клянётся не накапливать денег и не думать о них, не приобретать и вообще не иметь собственности, кроме самой необходимой для жизни и выполнения долга, да и за ту не держаться и не огорчаться при её потере. «Не скапливайте себе сокровища на земле, ибо тогда на земле будет сердце ваше, учил нас Господь, — говорит опричник, — и я обещаю точно следовать этому».

Причём все устроено так, что он может не думать о деньгах, потому что, становясь опричником, человек начинает получать жалованье, которое, как он знает, не изменится до конца его жизни (кроме возможной индексации).

Квартир и домов опричники не покупают — считается, что это запрещено вторым обетом: они или живут в общежитиях и ничего за это не платят, либо снимают квартиру, что оплачивается бухгалтерией их базы. Опричнику не возбраняется снять более дорогую квартиру, чем предусмотрено бухгалтерией, и доплачивать разницу самому, но никто из них не смог вспомнить таких случаев (потому что, в их понимании, комфортная квартира им ни к чему).

Они все бесплатно пользуются одинаковыми автомобилями, которые называются «Каштан Импульс-универсал» и представляют собой довольно уродливый, но большой и мощный военный внедорожник с турбиной; их выпускают специально для армии и полиции, и продажа их кому-либо, кроме опричников, в том числе юридическим лицам, запрещена. Хотя автомобили считаются общим имуществом (казённым, как говорят русские), опричник может взять машину для собственного пользования и держать её по месту жительства. Это бывает не редко, но и не так уж часто, потому что опричники любят пользоваться общественным транспортом или ходить по улицам, считая это дополнительным патрулированием.

Медицинское обслуживание у них, естественно, бесплатное, поскольку оно бесплатно в России для всех, а если у них есть дети, они тоже не особо за них волнуются, потому что на каждого ребёнка, у которого хотя бы один родитель опричник, до пятнадцати лет выдаётся пособие; к тому же среднее образование в России бесплатное, а высшее — в значительной части бесплатное.

Обычные развлечения земцев, такие как кино, спортивные соревнования, казино, дискотеки и т. д., опричники презирают, считая их декадансом (особенно они презирают спорт, считая его пародией на военные навыки); по сути, они тратят деньги только на еду, выпивку или наркотики и на секс-услуги. Но и в этом они предпочитают всё простое и недорогое, причём это не связано с деньгами, а отражает их твёрдую убеждённость в том, что все дорогие, совершенные вещи и услуги не просто бесполезны, а мерзки. Образно выражаясь, они считают, что эксклюзивное двадцатилетнее красное вино не просто ничем не лучше дешёвого портвейна, а хуже.

Это связано с их представлением о том, что комфорт и удовольствия делают человека зависимым, то есть порабощают и высасывают, таким образом, из него силу, которая для опричников является культом (на их сословной эмблеме, под собачьей головой и посохом, большими буквами на вымпеле написано слово «СИЛА»). В обете есть слова: «Не дам надеть на себя ярмо богатства, которое тяжелее, чем ярмо нищеты; не дам посадить себя в золотую клетку, которая крепче стальной. Не дам удовольствиям мира сего выпить из меня силу, заменив её на изнеженность».

Теперь вы понимаете, почему я написал, что название «обет умеренности» точнее, чем «обет бедности»: бедность есть характеристика возможностей, а умеренность — желаний. Понятно также, почему этот обет не сводится к нестяжательству: само по себе отсутствие имущества вовсе не означает умеренности в привычках и презрения к комфорту — коммунистическая элита времён поздней Второй Империи в России жила очень широко, формально не имея почти никакой личной собственности. То же можно сказать о российских криминальных лидерах, так называемых ворах в законе.

Третий обет — это обет чести. В нём содержатся, если обобщить, все существенные моральные нормы и правила поведения служилого сословия, не вошедшие в первые два обета.

Опричник клянётся в верности сословию: «Нет у меня ни семьи, ни дома. Опричнина моя семья, и Империя мой дом». Он обещает никогда, ни вольно, ни невольно, не оскорбить и не подвести своих товарищей; защищать жизнь другого опричника, в том числе и ценой своей жизни, а равно и всех людей других сословий. Он клянётся никогда и ни при каких обстоятельствах не поднять руку на другого опричника и не иметь с ним вражды, а в случае неприязни просто разойтись с ним. И наоборот, в случае если кто-то убьёт другого опричника иначе чем на войне, клянётся мстить за него и не останавливаться в этом до самой смерти убийц или своей собственной. (Обет мести за своих весьма существен — из-за него с опричниками боятся связываться.) В случае ухода или исключения из служилого сословия (это хотя и очень редко, но бывает) он клянётся никак не использовать свою силу против интересов государства или своего бывшего сословия.

Он также обещает хранить сословную и имперскую честь перед другими сословиями, не спускать оскорблений (по крайней мере, демонстративных) себя, опричнины и Империи: «Если кто-то сознательно оскорбит меня, мою страну или сословие, я не буду обижаться, но накажу». Это «накажу», между прочим, может при сильном оскорблении означать и смерть обидчика, поэтому народ в России весьма внимательно относится к своим словам («фильтрует базар», на разговорном русском) в присутствии опричника или незнакомца, который может им оказаться. Сами же опричники обещают: «Никогда не опущусь до оскорбления словами кого-либо — того, кто истинно это заслуживает, надо наказывать действием».

Далее идёт обещание равного отношения ко всем и вся, то есть, по сути, недискриминации по любому признаку: «Как пастух не может одну овцу выделять и защищать, другую же бросить, так и я обещаю не держать ближе к сердцу никого из народа, но за всех иметь равную ответственность. И как не может дозор одни места охранять, а на другие махнуть рукой, так и я обещаю ни одну из земель империи не держать ближе к сердцу, но все одинаково».

Опричник также клянётся не убивать сверх боевой или иной государственной необходимости: «Господь заповедал: не убий, и если я убью того, кого можно было не убивать для защиты людей, государства и веры, то буду нарушителем Божьей заповеди».

Важно, что третий обет, как ни странно, — самый главный, по крайней мере, имеющий примат над первыми двумя; в нём есть слова: «Никогда не поступлюсь своей и общей честью ни для служения, ни для умеренности». Но здесь нет ничего удивительного — русское мировоззрение в большой степени характеризуется фразой «Истина там, где поступают честно». Обес-честить себя — для опричника самое страшное, что можно придумать, гораздо страшнее, чем не справиться с какой-то службой или даже защитой кого-то, и уж тем более намного страшнее смерти, которой они не особо боятся; с уверенностью говорю, что нет в природе вещи, ради которой опричник сознательно пойдёт на бесчестье.

 

Жизнь и служба

Как живут и служат опричники? Жить они предпочитают в общежитиях, которые представляют собой нечто вроде дешёвой гостиницы или мотеля, обычно с блоками «две комнаты — один общий санузел». Комнаты бывают на одного и на двоих; кухня (которой, впрочем, пользуются редко) и столовое помещение — на этаже. На одном из этажей общая столовая, с кухней с поварами, — ею пользуются часто: опричников тянет друг к другу, поэтому они любят есть вместе, по той же причине они относительно редко снимают квартиры.

Работают опричники в полиции или спецслужбах либо в гражданской администрации. Подразумеваются, естественно, только имперские учреждения — в местных администрациях и службах охраны порядка работают земцы, потому что это земские учреждения.

Армейцы живут и служат обособленно, на военных базах; впрочем, примерно раз в десять лет положено не менее чем на три года перейти работать в другую сферу — из армии в полицию, из полиции на госслужбу и т. д. Всё это относится и к высшим должностным лицам: обычная ситуация, когда опричник год назад был министром, а ныне инспектор полиции или военный моряк, причём не из-за плохих результатов работы, а из-за их сословного убеждения: важнее быть правильным опричником, чем наилучшим профессионалом. Конечно, те опричники, кто проявил себя способным руководителем, в основном и дальше будут служить на руководящих должностях, потому что талантами не разбрасываются, — но служить в разных сферах, чтобы не «присидеться». Однако и в этом случае ответственная служба опричника непременно время от времени будет чередоваться с рядовыми должностями. Более того, от двух недель до месяца в году опричники работают на общественных работах, вроде строительства дорог: помимо пополнения «общака» это призвано способствовать тому, чтобы они не заносились перед народом. Когда я спросил у командира дружины (по-нашему, батальона) Отто Меркеля, чем же плохо чувство заслуженного превосходства над окружающими, он кратко ответил мне: «Оно высасывает силу».

Раз в год на месяц и раз в три года на три месяца опричники отправляются в лагерь на переподготовку, причём эти лагерные сборы они очень любят. Не менее двух раз в неделю опричники посещают спортзал — для поддержания физической формы.

В остальные будние дни опричники, как правило, много работают, поскольку семьи у них обычно нет. Потом либо общаются друг с другом в кафе или в общежитии, либо читают: читать опричники любят и читают много, причём в основном достаточно умные книги, поскольку все получили хорошее образование и освежают его на переподготовках. Они часто обсуждают прочитанное между собой и дискутируют на разные темы. Если им нечего делать, то у себя в комнате они на многие часы впадают в медитацию, благо они все этому обучены, — по этой причине им никогда не бывает скучно. Выпивкой опричники в будние дни обычно не злоупотребляют.

Внешним видом опричники, как правило, отличаются от остальных людей: попросту говоря, они крупнее. У них большая мышечная масса, способная обеспечить бег в восьмидесятикилограммовом снаряжении; чтобы избежать диспропорций, рост им обычно корректируют под вес. Мужчины-опричники обычно имеют рост 195–210 см и вес 110–140 кг; женщины, как правило, сантиметров на десять ниже и на 15–20 кг легче. Нет нужды говорить, что тела их — чистые мышцы, без капли жира, причём наработанные комплексными нагрузками, а не на тренажёрах или спортплощадках и потому более равномерно распределённые, чем у спортсменов.

Однако внешние отличия опричников размером не ограничиваются — у них своеобразное выражение лица, настолько спокойное, что лицо кажется малоподвижным; яркой и сильно выраженной мимики у них не бывает, равно как вообще не бывает внешних выплесков эмоций. Взгляд у них тоже характерный — не бегающий и почти не мигающий и оттого кажущийся обращённым не на собеседника, а куда-то вдаль. Подобные особенности, по-видимому, являются следствием определённого психологического состояния, которого опричники добиваются в результате и обучения особым ментальным техникам, и образа жизни в целом.

Семьями опричники обзаводятся не часто, хотя после принесения обетов это личное дело каждого. Подобное обстоятельство не является следствием стремления к разгульной жизни или нежелания брать на себя ответственность — скорее это нежелание иметь слабые места, которые уменьшат твою силу. Ведь идти на смерть человеку, обременённому семьёй, гораздо труднее — он знает, что, покидая близких, становится для них источником горя. Да и реализовывать второй обет — с пренебрежением относиться к материальной стороне жизни — семейному человеку куда сложнее. Так что отказ от семьи есть для опричника добровольное лишение себя ещё одной радости жизни ради главного своего дела и предназначения. Но и те семьи, что всё-таки возникают у опричников, достаточно редко образуются с земцами.

Я долго и достаточно доверительно беседовал с одной женщиной-опричником 46 лет — Светланой по кличке Истребитель, в момент нашей беседы — патрульным полицейским. Те, кому нравятся, мягко говоря, крупные женщины (в Светлане 198 см роста и 102 кг веса), назвали бы её красивой. Она рассказала мне, что у неё пока двое детей — 8-летний сын от опричника, который сейчас воюет с исламистами на южных границах, и 13-летняя дочь от земца-промышленника. Оба ребёнка живут с её мамой в Москве, но отец дочки часто с ней видится, и это её беспокоит. Я спросил Светлану, чем он ей так неприятен, что она против того, чтобы он виделся с дочкой? Нет, ответила Светлана, ей он нравится, он хороший парень, и она при любом удобном случае с ним встречается. Она вовсе не против, чтобы он виделся с дочкой, но она надеется, что дочка в 15 лет пойдёт в опричники и папа-земец может невольно сбить её с этого пути. Когда же я спросил её, извинившись за возможную глупость, а почему бы ей не выйти за него замуж и не жить с ним и дочкой вместе (тогда никто её не собьёт с пути) — или она принципиально против этого? — она несказанно изумилась. «Нет, я принципиально не против иметь с кем-то нормальным семью, — сказала она, придя в себя, — но с земцем?..»

Это было сказано так, что я понял: опричники и земцы — это практически разные биологические виды, хотя похожие внешне и способные к скрещиванию. В этом и есть самая суть российской сословности.

 

Положение в стране

Вы спросите, а что же получают члены служилого сословия в качестве компенсации за все те трудности и ограничения, которые они добровольно на себя принимают? Многие уже наверняка поняли это из предыдущего текста: вся власть в Империи принадлежит им и только им — и в этом уникальность российской политической системы. В Конституции записано: «Высшим сувереном Российской Империи является служилое сословие. Оно избирает из себя верховное должностное лицо Российской Империи — императора, а также всех иных высших должностных лиц. Для занятия всех иных должностей государственной, военной и внутренней службы Российской империи члены служилого сословия (опричники) имеют абсолютный приоритет».

А помимо особого положения в Империи опричники не имеют за свою службу ничего, это принципиально важно: как говорят они сами, «нет другого способа отобрать тех, кому важна страна ради страны и служба ради службы». И как ни удивительно, ради призрачной принадлежности к великой Империи, ради службы идее, а по сути, ради возможности сложить голову после тоскливой жизни в нищете и скитаний по баракам сотни тысяч молодых и не очень молодых людей ежегодно бросают обеспеченную, а зачастую очень обеспеченную жизнь и уходят в опричники.

Как относятся к опричникам другие граждане России?

У духовенства к служилому сословию отношение явно хорошее. Многие представители Православной церкви считают, что хоть убийства (пусть даже и врагов державы), пьянство и блуд не красят опричников, но их религиозность, бескорыстность и твёрдая защита веры и Церкви, сравнимая с таковой у самого духовенства, не может не подкупать.

Остальной же народ относится к опричникам сложно; ропот «с какой стати они нами правят» явно имеет место, но он несколько сдерживается пониманием того, что войти в «они» может каждый и в любой момент — это вопрос выбора, и ничего более. Восприятия опричников как защитников жизни и крова почти нет, потому что сильных явных врагов у России на данный момент нет — ни внутренних, ни внешних. Так было не всегда (и наверное, не всегда будет), но кто же это вспоминает? В основном доминирует отношение отчуждённой и опасливой недоброжелательности, так что если бы сейчас имеющуюся Конституцию России вынести на референдум с участием всех граждан, то её не поддержала бы и четверть. Но в том-то и дело, что никто, кроме опричников, не может участвовать в референдумах (имеется в виду в референдумах политических — по иным вопросам участвуют все).

Опричников крайне мало трогает, как народ относится к ним и к конституционным принципам, и это, в свою очередь, не добавляет им любви земцев. Однако к этой антипатии явно примешивается смутная, малоосознаваемая, но явно присутствующая зависть — хотя завидовать вроде бы решительно нечему.

Дело, по-видимому, в том, что принципы служилого сословия созвучны очень глубоким бессознательным архетипам русского народа в целом — в отличие от артикулированных общепринятых представлений, которым они явно противоречат. На неосознаваемом уровне для очень многих опричники являются лучшей частью их самих. Поэтому самая большая общественная организация России, ОРИОН (Орден Разделяющего Идеалы Опричнины Народа), обычно называемая «сочувствующие», насчитывает почти 30 миллионов человек. Они приносят только первый и третий обеты (никакого конституционного значения это не имеет и с точки зрения закона является просто игрой).

В общем и целом я не уверен, что такая система (я имею в виду опричное сословие) прижилась бы — не говоря уже о том, чтобы возникла, — где-нибудь, кроме России: по сути, в ней очень много глубинно русского.

 

Российское служилое сословие в сравнении со средневековым

Мне было очень интересно сравнить существующую в России сословность с феодальной — точка зрения, что в России мы видим, в сущности, реванш феодализма, весьма распространена. С сожалением должен заметить, что это плод либо плохого понимания предмета, либо принятия желаемого за действительное (последнее — потому что придерживающиеся такой позиции авторы злорадно делают на её основе вывод о скором историческом крахе).

Конечно, сословность обычно ассоциируется с феодализмом (хотя в античные и доантичные времена она была столь же зримо выражена), и его столкновение и капитуляция перед нарождающимся капитализмом были в большой степени связаны именно с наличием сословности. Но отличия этой системы в России от феодальной, я считаю, что их пять, на мой взгляд, принципиальны и приводят к прямо противоположным выводам по поводу стабильности российской политической системы в целом.

Разберём это на примере наиболее важного и иллюстративного компонента — служилого сословия, которое я буду сравнивать с таким же сословием при феодализме (феодалами и рыцарями — при раннем, служилым дворянством — при позднем).

Во-первых, опричниками становятся в отличие от феодалов не по наследственному, а по добровольному критерию, открытому для всех, и это приводит к целому ряду существеннейших отличий.

При феодализме талантливые, энергичные и властолюбивые молодые люди из простонародья или третьего сословия принципиально не имеют возможности войти в элиту, по крайней мере, властно-военную, и потенциал многих из них направляется на борьбу с режимом — а в России таким людям незачем бороться с режимом, поскольку ничто не мешает им стать опричниками. По этой же причине зависть народа к служилому сословию в принципе не может переходить определённой грани: завидуешь? — иди в опричники сам, да и завидовать там, в отличие от времён феодализма, особо нечему.

Кроме того, наследственная система не является фильтром, поэтому в каждом следующем поколении знати и королей никакого отбора не происходит, а следовательно, происходит вырождение, что и имело место; у опричников же отбор происходит постоянно — и на уровне входа в сословие, и на уровне выборов должностных лиц.

Во-вторых, в российском служилом сословии впервые в засвидетельствованной истории человечества разобщены власть и богатство (неудачная попытка подобного разобщения была предпринята в той же России во время Красной Империи), причём полностью, в то время как при феодализме принадлежность к знати означала концентрацию одновременно и власти, и богатства. Это принципиально важно, потому что власть и богатство несовместимы по своей сущности — власть от духа, а богатство от тела. Поэтому при феодализме богатство всегда разлагало власть (действовать на власть иначе оно не может), а опричному сословию это не грозит. Кстати, такая вещь, как боевой дух, в широком смысле тоже из категории власти, и на него богатство действует так же — опричникам не грозит и это.

Разобщённость власти и богатства служит ещё одной не менее важной цели — она делает сословную систему справедливой в глазах земцев. Вместо средневекового представления о знати «вам всё, а нам ничего» в современной России податное сословие рассуждает так: ну что ж, вам власть, зато нам — богатство. То есть отсутствие у себя политических прав оно воспринимает не как ущемлённость, а как разделение труда в государстве — одним одно, другим другое. Немаловажно также, что достаточно скромный образ жизни (в материальном смысле) опричников не превращает их в серьёзную нагрузку для хозяйства страны в отличие от феодализма: налоговая нагрузка на народ и бизнес в России относительно невелика.

В-третьих, отсутствие феода и вообще рода в феодальном смысле позволяет членам служилого сословия испытывать друг к другу не подозрительность, как у феодальной знати, а товарищество и взаимную симпатию. Тем более что из-за неприятия всего материального и их отношения к службе им и делить-то нечего, а феодализм сгубили междоусобицы, которых не могло не быть, и проистекающая из них ненависть всех к каждому и каждого ко всем.

В-четвёртых, уже при позднем феодализме военная сила знати базировалась не столько на рыцарях, сколько на ополчениях, состоявших из людей совсем другого (притом потенциально враждебного) сословия, и это предопределило их слабость в межсословном столкновении. Вот во времена раннего феодализма не было нужды в солдатах, сила полностью обеспечивалась бароном с вассалами (в русском варианте — князем с дружиной), так он и был как строй абсолютно стабилен. Чему тут аналогичны опричники, которые сами по себе составляют 100% военной силы страны, судите сами.

В-пятых, феодалы чувствовали себя поставленными Богом хозяевами страны, и когда страна (в смысле привычный порядок) начала рушиться, они не могли не растеряться: особенно ярко это видно на примере Французской революции. А опричники чувствуют себя поставленным Богом дозором, а не хозяевами, и когда всё вокруг начнёт рушиться, это будет для них тем, чего они всегда и ждут и в чём видят смысл своего существования, — тут не от чего деморализоваться, скорее наоборот.

Так что я считаю российскую политическую систему, построенную на сословности, абсолютно стабильной в обозримой перспективе — тем более что способность меняться, оставаясь самой собой, в ней заложена. Действуя как сепаратор, она будет продолжать отделять овец от козлищ, воинов по духу — от обычных людей, превращая потенциальных врагов режима в его опору; и сепарация эта такова, с точки зрения личностных типов, что не ушедшие в опричники опасными врагами государства не станут.

Будут, конечно, кризисы и даже восстания — они, собственно, уже имели место, но опричники любые бунты утопят в крови, причём с удовольствием, потому что для них (вспомните первый обет!) это будет поединок с дьяволом. Я не могу представить, кто и что может поколебать, а тем более смести опричную власть — к слову, вовсе не кровавую и вообще не репрессивную.

 

2. Духовное сословие

К духовному сословию, наиболее чтимому в Российской Империи (оно, а не служилое называется первым), которое многие верующие считают истинным щитом России, относится духовенство только Вселенской Русской православной церкви (ВРПЦ). Духовенство других религий, в том числе весьма уважаемых (например, ислама), по сословной принадлежности относится к земцам, и особенности его статуса регулируются отдельными законами, а не напрямую Конституцией, как у первого сословия.

Духовное сословие состоит из пяти групп: диаконов, пресвитеров, монахов (среди них тоже есть диаконы и пресвитеры, но особые), епископов, они же архиереи, и церковных людей. Пресвитеры, они же священники, — это те, кто сам совершает таинства, а диаконы всех трёх ступеней (диаконы, протодиаконы и архидиаконы) сослужат священникам при совершении таинств. И диаконы, и пресвитеры могут быть как из белого духовенства (то есть не приносящего монашеских обетов), так и из чёрного, то есть из монахов, — в этом случае они называются иеродиаконами и иеромонахами. Стать таковым может как рукоположенный в диаконы или священники монах, так и постриженный в монахи овдовевший диакон или священник. Священники из белого духовенства должны быть женатыми. Неженатым священник может быть — например, если он овдовел (второй брак священникам запрещён) или просто не хочет жениться, но в этом случае он должен принести обет целибата, как у нас, католиков, все священники. Все это точно так же относится и к диаконам, и к диаконисам.

Материально священнослужители живут довольно скромно. И хотя налоги они не платят, но существенную часть из своего дохода они тратят не на себя, а на церковные же нужды, особенно настоятели. Позиция епархий в отношении настоятелей приходов, кроме как в особых случаях, такова: почти всё, что вы заработали, остаётся вам — но и траты все осуществляйте из своих. Поэтому указываемый в статотчётности доход настоятелей в большой степени является малоинформативным — его располагаемая часть завышена. Но это и не очень существенно, потому что иереи в любом случае приносят обет нестяжательства, который весьма строг и, в частности, включает в себя отказ от любых роскошеств в любой части быта, независимо от того, за чей это счёт. То есть живут священнослужители не по-монашески, но достаточно скромно — и по материальным возможностям, и по обету.

Но сословие в целом считает, что так и должно жить — при любом другом варианте туда потянулась бы вереница людей, жаждущих в первую очередь комфорта и достатка. То есть духовное сословие, как и служилое, видит в исходно закреплённой бедности единственную гарантию чистоты рядов и залог силы.

 

3. Податное сословие

Прежде чем перейти к сравнительному анализу всех трёх сословий и общему анализу сословности как способа общественного устройства, необходимо сказать несколько слов о третьем сословии. Однако говорить о нём особо нечего, потому что в отличие от первых двух третье сословие образовано по остаточному принципу. Это значит, что для того, чтобы стать членом духовенства или опричнины, гражданину надо принять сознательное решение и совершить соответствующие действия, причём действия, связанные со значительными самоограничениями и даже тяготами. Для того же, чтобы быть членом третьего сословия, делать ничего не надо — им автоматически является любой гражданин, достигший пятнадцати лет и не входящий в первое или второе сословие.

Можно прямо сказать, что служилое сословие целиком является одним большим кланом, и духовное тоже. В силу этого все опричники довольно схожи между собой, как и все церковные люди, — ведь они принимали одинаковое решение, входят в один клан и ведут в значительной степени схожую друг с другом жизнь. Земцы же не имеют такого общего элемента, и потому они все разные — в силу этого почти нечего сказать о них в целом.

Третье сословие называется податным, потому что оно платит налоги, в то время как духовное и служилое сословия налогов не платят. К слову, в отличие от былых времён это имеет в значительной мере чисто символическое значение, потому что опричники не имеют других доходов, кроме имперского жалованья, а с него брать или не брать налог абсолютно безразлично (в последнем случае оно просто будет меньше на величину налога).

Ничего другого, кроме обязанности платить налоги, земцев не роднит — к ним относятся предприниматели и работники, учёные и писатели, артисты и инженеры и т. п. Общепринятое в податном сословии отношение к делу, которым занимаешься, таково: хорошо и ответственно делать своё дело, добиться в нём успехов, вырасти или даже стать лучшим в своей профессии — всё это рассматривается в первую очередь не как способ заработать и сделать карьеру (это само собой), а как некое сакральное деяние, смысл жизни, выполнение своего предназначения на Земле, данного от Бога. Причём не важно, кто ты и, соответственно, что у тебя за дело — хоть руководитель огромного предприятия, хоть простой оператор удалённого механизма; «он честно делает своё дело», «он не щадит себя в своей работе», а тем более «он один из лучших в своём деле» — высшая оценка человека у земцев.

Я не случайно поставил в ряд определения, свидетельствующие как о достижениях, так и просто о самоотдаче — у русского народа второе ценится не менее первого, и зачастую эти две вещи не особо различают; как гласит русская пословица, «если долго мучиться — что-нибудь получится». Такое отношение к труду граничит у земцев с культом: на поминках всегда говорят о том, каким достойным врачом (инженером, финансистом — кем угодно) был новопреставленный, каким высоким профессионалом, и то же часто пишут на надгробиях, хотя, казалось бы, какое значение для покойного имеет всё, кроме того, каким он был человеком. Труд играет для земцев ту же роль, что служба Богу или державе для первых двух сословий. Собственно, труд для них (а это слово включает и предпринимательство, и творчество, и любую другую осмысленную деятельность, которая априори считается общественно полезной) и есть их служба и Богу, и державе.

По причине вышеуказанной разнородности у земцев нет и не может быть никаких сословных обычаев, а с другой стороны, таковыми можно считать любые общенародные обычаи, поскольку земцы составляют более 90% населения.

Но есть исключения: один такой обычай был внедрён сверху; он называется «братчина» — это старорусское слово обозначало общинную праздничную трапезу. Выглядит это в современной России так: каждое воскресенье во второй половине дня все общины в стране устанавливают на улице импровизированные столы для общего пира; происходит это ровно там, где община располагается, — прямо в селе или во дворе микрорайона в городе. Зимой же это происходит в общинных центрах, которые сейчас есть уже практически везде, — имперский бюджет покрывает до трёх четвертей их цены. Напомню, что община в России — это около пяти тысяч человек; все пять тысяч за стол одновременно усаживаются редко, но тысячи полторы человек в таком застолье обычно участвуют. Приносят кто что может из еды и выпивки или денег на их покупку — этот процесс у русских всегда прекрасно самоорганизуется. У кого нет ничего, тот тоже не получает, как говорится, «от ворот поворот», а просто вместо этого больше других участвует в работе по подготовке — это незыблемый обычай. Главное — люди разного материального достатка и общественного положения, если они живут в одной общине, один раз в неделю (в реальности скорее раз в месяц, потому что не все участвуют каждую неделю) проводят вечер вместе. Шесть дней ты был кем-то, а на седьмой ты просто российский гражданин — с утра сходил в церковь, а вечером пируешь с соплеменниками.

Но говоря о том, что все земцы разные, нельзя не заметить некоторую закономерность: российский народ (если называть этим словом только земцев, которые, впрочем, составляют около 95% населения) — это, вне всякого сомнения, не один народ, но и не множество — это в реальности два народа, достаточно отличных друг от друга и относящихся друг к другу едва ли не хуже, чем к народам иноземным.

Один, который можно условно назвать «европейцами» (не путать с европейцами по крови, например французами, испанцами, англичанами и т. д.), — это люди, глубоко проникнутые либеральными ценностями. Когда я говорю про либеральные ценности, я имею в виду не формальные личные и имущественные права человека. Я подразумеваю здесь либерализм в более глубоком, мировоззренческом смысле:

а) восприятие личного счастья как цели человеческой жизни и, соответственно, государства — как инструмента обеспечения максимального счастья своим гражданам;

б) полное неприятие государства сильного, как и вообще любой сильной власти;

в) полное отсутствие внутренних, абсолютных запретов (в отличие от относительных запретов, налагаемых человеческим законом) и неприятие самой идеи, что они могут существовать как часть общественной жизни;

г) неприятие религии как элемента общественной жизни, а сильной религиозности — даже и как элемента жизни частной;

д) абсолютный индивидуализм, полное неприятие примата общего, коллективного, над частным;

е) полное неприятие национального как существенного элемента, самоидентификация себя как «граждан мира»;

ж) вера в абсолютный примат всего плотского (включая, разумеется, и интеллектуальное, и творческое, но в первую очередь материальное), основанная на абсолютизации ценности земной жизни (даже если абстрактно веришь и в загробную).

В противоположность им «евразийцы» (эти названия условны — можно вместо этого называть их «либералы» и «традиционалисты») воспринимают в качестве цели жизни не счастье, а долг — в их понимании не государство априори должно гражданину, а гражданин —государству:

а) они рассматривают индивидуализм как изъян человека и считают самоценностью коллектив любого рода, а равно сильную державу, особенно такую, которую боятся соседи;

б) национальное и коллективное имеет у них примат над космополитическим и личным;

в) государственная религия и, как следствие, наличие нерационализируемых априорных запретов имеет примат над запретами юридическими;

а главное: г) спасение и вечная жизнь имеет примат над земным.

Конечно, это не более чем устремление — подавляющая часть «евразийцев» в реальной жизни стремится к материальным благам и плотским удовольствиям нисколько не меньше, чем «европейцы». Но очень глубоко в их мозгу (или душе) сидит представление о том, что это не главное, и оно может неожиданно проявляться в самых разных жизненных ситуациях.

Разница между этими мироощущениями поистине космическая: «европейцы» воспринимают себя как атомы в плазме, которые летают, как хотят, не будучи связаны с другими, этакие элементарные частицы, а «евразийцы» — как атомы в молекуле или скорее даже в кристалле, как часть целого, связанную с другими частями в строгом ансамбле. «Европейцы» не любят Российскую Империю, презрительно называют её Раисой Ивановной (по заглавным буквам) и «самой большой тюрьмой на Земле». «Евразийцы» же считают образцом именно свою Российскую Империю, несмотря на её отдельные недостатки, а к другим странам относятся достаточно безразлично, считая их, впрочем, местом, где всей жизнью правят деньги.

«Евразийцы» хорошо относятся к духовенству и опричникам, и даже если сами никогда не предполагали ими стать или увидеть среди них своих детей, они расценивают это просто как «не хватило духу»: не всем же, мол, быть героями, кто-то должен и за прилавком стоять. «Европейцы» же опричников ненавидят, а к духовенству относятся в лучшем случае полностью отчуждённо. Кстати, это проявляется и в общей стилистике: «евразийцы», хотя и не служат сами в армии, как правило, любят всё, связанное с силой, — телепередачи про полицейские операции и боевые действия, триумфальные парады, фильмы о войне, вообще мужественность. «Европейцы» же презирают всё это, называют игрой в солдатики, их общий стиль включает пацифизм, и представить себе кого-то из «европейцев», имеющих по доброй воле любовника или любовницу из опричников, совершенно невозможно. И так во всём.

 

4. Сословия в сравнении друг с другом

Три российских сословия — это три совершенно разных образа веры, мыслей и действий, которые в своём синтезе и представляют российскую нацию в целом. Причём то, что их именно три, — совершенно закономерно, их не могло быть два или пять, и не случайно, что во всех сословных обществах прошлого, от Древней Индии до средневековой Европы, существовали те же три сословия. (Наличие четвёртых, соответственно шудр и сервов, было связано с существованием рабства или полурабства — без него они ничем бы не отличались от третьего сословия.) Это связано с тем, что на основные онтологические вопросы человеческого бытия имеется три варианта ответа — они и отличают сословия друг от друга.

Начнём с представления о главном смысле индивидуальной жизни и главном средстве достижения этого смысла, то есть с вопроса о том, для чего человек живёт. Для первого сословия это спасение, для второго — власть (но помните, что для опричников власть — это служение), а для третьего — успех. Главным же средством, главным индивидуальным качеством, необходимым для этого, у первого сословия является вера, у второго — сила, а у третьего, как это ни жёстко звучит, — себялюбие (во всех трёх случаях, не считая, разумеется, личных способностей).

Можно поставить вопрос по-другому: не для чего, а для кого человек живёт? Духовенство живёт для Бога, опричники — для державы, а земцы — для себя (или своих близких — в таком контексте это всё равно для себя). Возможно, это звучит слишком однозначно, ведь люди многих профессий, скажем, врачи, учителя, социальные работники имеют полное право заявить, что они живут для других людей. Но русские понимают это именно так, как я написал. Твоя работа может приносить пользу другим людям, так и должно быть, но это работа, за которую тебе платят, и — главное! — в случае твоего профессионального успеха и вознаграждение, и слава будут твоими; это не называется жить ради других.

В подобном ключе становится совершенно ясно, почему первым, вторым и третьим называются духовное, служилое и податное сословия, а не наоборот — это вытекает из русской иерархии ценностей: Бог — держава — человек. И естественность этой иерархии прекрасно иллюстрируется тем, как идут процессы перехода из сословия в сословие: из третьего сословия люди уходят и во второе, и в первое, становясь опричниками или духовенством; из второго опричники нередко уходят в первое, чаще в монахи, и почти никогда в третье; члены же духовенства практически никогда не уходят из своего сословия.

Из разных жизненных приоритетов проистекает и разное отношение к деньгам, к богатству: для всех земцев деньги — объект желания (с разной силой, но для всех), для опричников — объект презрения (в силу противоположности идей богатства и власти), а для духовенства — объект безразличия. И к коллегам по сословию отношение разное: для церковных людей все остальные церковные люди — единоверцы, так же, как для опричника все остальные опричники — единомышленники, и в этом их богатство. У земцев же есть только друзья и партнёры, которых по определению не может быть очень много, а просто другие земцы для них никто.

Интересно, что даже обращения друг к другу в разных сословиях разные: в третьем сословии это «господин» или в более уличном варианте «гражданин», во втором сословии — «товарищ», а в первом — «брат». Поэтому в разговорном русском языке сословия называют не по номерам или названиям, а «братья», «товарищи» и «господа». Сословия по-разному не только обращаются друг к другу, но и здороваются и прощаются: церковные люди говорят при этом «помогай Бог» и троекратно целуются, опричники говорят «будь сильным» и обхватывают друг другу предплечья, а земцы говорят «здравствуй» или «будь здоров» и пожимают руки. Всё это является частью русского отношения к жизни, и как в российском обществе представлены эти три образа в виде трёх сословий, так они представлены — в каких-то пропорциях — в каждом человеке.

Здесь необходимо сказать несколько слов об элитах. В иных странах к ним относятся наиболее яркие представители всех страт общества, которые в России относились бы ко всем трём сословиям: и высшее духовенство, и политические лидеры, и военная и полицейская верхушка, и капитаны бизнеса, и лидеры науки, и звёзды культуры и т. п. Не так в России: официальная идеология (впрочем, явно разделяемая в этой части большинством населения) считает национальными элитами только первые два сословия, а писатели и предприниматели, телеведущие и учёные и все другие известные и влиятельные люди, относящиеся к податному сословию, могут быть сколь угодно уважаемыми и ценными для страны, они явно являются «сливками общества», но не элитами. Под элитами понимаются не столько особо преуспевшие люди, обладающие в результате богатством и славой, сколько вожди; а, как учил Спаситель, не могут слепые быть вождями слепых.

Что же, по русским представлениям, даёт возможность первым двум сословиям быть вождями и чего нет у даже самых лучших людей из третьего, так что они суть слепы? Ответ на это прост и чёток — самопожертвование. Величие человека не в том, чего он добился, а в том, чем он для этого пожертвовал.

Это очень глубокий пласт мироощущения русских — у них даже в частной жизни благодарность к другому человеку испытывают не в зависимости от того, сколько он сделал для тебя, а в зависимости от того, сколько он от себя для этого оторвал. Поэтому, хотя в Империи есть магнаты-миллионеры и даже миллиардеры и, естественно, многие им завидуют и хотят жить так же, нет общепринятого к ним уважения и вообще хорошего отношения (хотя нет и ненависти): ну да, он создал новую отрасль экономики, молодец, и это полезно всем, но он же для себя старался. То есть если кто-то сделал что-то общеполезное, но ради себя, а не ради других (а критерием здесь служит исключительно самопожертвование), то русские готовы признать его молодцом, но не считают себя перед ним в долгу.

Такое отношение к самопожертвованию и предопределяет, кого в России относят к элитам: служилое сословие отказывается от нормальной жизни, семьи и вообще от всего материального ради власти и славы в служении стране, духовное сословие ради спасения себя и всех отказывается даже и от власти, и славы, вплоть до ухода от мира (священноначалие не в счёт, это не мирская власть), а податное сословие не отказывается ни от чего. Такой отказ (только обязательно ради каких-то идеалов, а не как отказ от сладкого ради стройных бёдер) есть синоним устремления к горнему. А только устремлённый к высшему, освободившийся от животных инстинктов может быть вождём, считают русские, — устремлённый к земному может быть только кумиром. Поэтому лишь первые два сословия и являются вождями; то, что духовное сословие не обладает избирательным правом в светских делах и, в частности, не участвует в выборах императора, есть позиция самой Церкви — «несть бо власти, аще не от Бога».

Но то, что высшие сословия сознательно делают испытания и лишения постоянной частью своей жизни, имеет ещё и чисто инструментальное значение для построения многовековой империи, поскольку из истории известно, что любые движения — и политические, и религиозные, — которые когда-либо приходили к власти, становились непобедимыми именно в результате испытаний и лишений. Но обретя власть, они погружались в роскошь и тем самым быстро теряли свою силу. Русским элитам это не грозит.

Те же весьма многочисленные люди, кто принадлежит к третьему сословию, но имеет смешанные жизненные мотивации (то есть и личное преуспевание, и общественное благо, причём второе часто на первом месте), и кто не мыслит себя вне служения другим людям или державе, есть ближний тыл элит. К ним относятся многие из врачей, учёных, учителей, освоителей новых земель и т.п.; поэтому истинные элиты, то есть первые два сословия, не висят в безвоздушном пространстве.

Это относится даже и к властным структурам: если из прочтённого у вас сложилось впечатление, что в имперской власти или даже в её самой руководящей верхушке служат только опричники, то это не так — там есть и земцы. Их меньшинство, и атмосфера в «коридорах власти» определяется опричниками, но ровно это и предопределяет отсутствие запретов на вход туда для земцев: почему нет, коль они эту атмосферу всё равно не разрушат.

Правда, я не очень понимаю, зачем земцу идти во власть: богатств на службе Империи не снискать ни праведных, ни неправедных, славы среди земцев — тоже (а слава среди опричников вряд ли нужна неопричнику). А если тебя всё это не интересует, то почему бы не вступить в опричники? Тем не менее такие земцы находятся — главным образом это те, кто разделяет идеи служения и бедности, но является по натуре не воином, а интеллектуалом (не следует путать их с интеллектуально развитыми людьми — таковые могут быть и среди воинов). К пацифизму это тоже не имеет никакого отношения — те, о ком я говорю, могут быть сторонниками самых жёстких решений. То есть описанные выше качества служилых земцев относятся не к интеллекту и не к убеждениям, а скорее к гормональным особенностям: многим просто претит культ силы, хотя абстрактно ничего против неё они не имеют.

Имперской власти никогда не придёт в голову отталкивать их — она относится к людям по завету Спасителя: «Кто не против вас, тот за вас». При этом обратное — чтобы опричник подвизался в земской профессии, в том числе интеллектуальной, например, в науке, — допускается, и хотя не очень часто, но встречается в реальности. Но править должны только воины, потому что правитель и воин — одна и та же профессия, считает Российская Империя; так было всегда и так должно быть. А иные могут быть помощниками и резервом, и даже частью властной элиты, но не самой властью — иначе её жёсткий и суровый дух начнёт размываться.

Сословия, однако, являются носителями не только совершенно разных образов веры, мыслей и действий, но и трёх разных образов восприятия существования своей страны во времени — так сказать, образов связи времён.

Для первого сословия абсолютной реальностью является прошлое, с Вселенскими соборами, святыми отцами, православной византийской, а затем российской державой, — в нём они видят и источник благого, и образцы для подражания. Будущее для них не несёт ничего, кроме мрака — там царство Антихриста, с наступлением которого человек обязан бороться, но которое не может победить, потому что проречено иное. А настоящее — хотя они весьма одобряют то конкретное настоящее, что существует в Российской Империи, — есть для них лишь постоянно отодвигающаяся граница, отделяющая мир от будущего.

Для второго сословия единственная реальность — это настоящее, так же как для любого воина самый важный и главный бой — это тот, который надо вести сейчас. Прошлое для них не более чем воспоминания, а будущее — в лучшем случае цель (они иначе представляют себе последние времена, см. далее).

Для третьего сословия реальность — это будущее, поскольку в российском обществе ещё с XIX века, и особенно со времён Второй Империи, доминируют прогрессистские представления об истории, и будущее представляется лучше настоящего, и тем более прошлого, во всех смыслах — и материальном, и социальном, и духовном. Имевшие место в истории, в том числе недавней, явные отклонения от этого направленного вверх вектора рассматриваются лишь как изгибы по преимуществу прямой дороги, несущественные при взгляде с высоты птичьего полёта. Поэтому, считают они, мы не просто творим будущее — мы перед ним в ответе, поскольку оно как бы уже есть.

Это не просто разница онтологических взглядов — это три разных образа будущего, а следовательно, три разные русские идеи, поскольку национальная идея как раз и воплощается в образе будущего.

Первое сословие есть носитель эсхатологической русской идеи: впереди пришествие Антихриста и конец света, и главное — подготовиться к этому, очиститься и укрепиться духом. Россия и русские должны быть на острие этой борьбы, потому что они единственные исповедуют истинную апостольскую веру и потому что они готовы пострадать за других.

Второе сословие — носитель русской имперской идеи: главное — Империя, она есть бастион сил света в борьбе с силами тьмы, и потому она — превыше всего. Империя есть единственный остров стабильности в постоянно меняющемся мире. С Империей мы победим и Антихриста, а если нет, то такое поражение нам Господь зачтёт за победу. Русские должны быть лидерами в том, чтобы именно в их Империи жизнь была устроена более достойно, справедливо и осмысленно, чем где-либо ещё: тем самым они свидетельствуют перед Богом, что всё человечество (а не только русские) не безнадёжно.

Третье сословие — носитель русской идеи прогресса: общество, во всяком случае российское, неуклонно движется вперёд и вверх, и если мы обеспечим это движение (а в этом и есть главный смысл нашего существования), оно решит все проблемы; если какие-то проблемы не решены — значит, прогресс ещё недостаточен. Выражаясь строчками из русских песен, «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», а «завтра будет лучше, чем вчера»; причём это не только технократия, но и социократия — прогресс понимается и как материально-технический, и как социальный. Прогресс человечества угоден Богу, он есть проявление Его воли, которой надо не противиться, а исполнять её не за страх, а за совесть; и русские должны быть во главе его, потому что только они одновременно обладают и коллективизмом, и жертвенностью, и духовной независимостью, чтобы быть в этом первыми.

Все эти три русские идеи органично сплавляются в одной концепции Третьего Рима, только «Рим» означает разное (по крайней мере, в первую очередь) для разных сословий. Для первого сословия — это Первый и Второй Рим апостолов, вселенских учителей и отцов Церкви, центр православного христианства. Для второго сословия — это Первый и Второй Рим полководцев, императоров и базилевсов, самая могущественная на Земле незыблемая империя, противостоящая варварству и хаосу внешнего мира. А для третьего сословия — Первый и Второй Рим строителей акведуков и дорог, творцов римского права и изобретателей греческого огня, мировой цивилизационный центр. Эти три идеи, будучи причудливо сплетены друг с другом, и составляют русскую идею в целом, которую я затрудняюсь чётко сформулировать, так же, как сами три сословия в своём синтезе образуют единое российское общество.