У Европы есть две стратегии выживания в мультиполярном мире — стать периферией и донором США или образовать континентальный союз. Но чтобы решиться сделать выбор в пользу собственной геополитической субъектности, нужна политическая воля.

Своя субъектность, или Чужая периферия

Украинский кризис, при всей трагичности происходящих в этой стране событий, ставит вопросы, выходящие далеко за границы Незалежной. На Украине сейчас решается судьба всей Европы. Какую роль будет играть Старый Свет в новом многополярном мире?

С одной стороны, ЕС — серьёзный игрок мировой экономики, который может претендовать и на собственную геополитическую субъектность. Однако Европа не может быть экономически сильной и независимой без взаимовыгодного экономического союза с Россией, без её энергоресурсов, без её недр и огромного рынка. С другой стороны, большинство стран континента входят в НАТО, военно-политический альянс, который, несмотря на все заверения в дружбе и партнёрстве, звучавшие до нынешнего года, всегда был противником СССР и затем России. Трансатлантическую зону свободной торговли, создание которой поддержал Европарламент, уже называют «экономическим НАТО», подчёркивая, что этот проект призван усилить экономическую интеграцию ЕС с США и, напротив, ослабить сотрудничество с Россией.

До недавнего времени ЕС удавалось усидеть на двух стульях — выстраивать и налаживать выгодные экономические связи с Россией и при этом следовать в русле трансатлантистской внешней и военной политики, одновременно пытаясь экспортировать в РФ либеральные ценности. Однако после украинского конфликта придерживаться двойных стандартов уже вряд ли удастся, и выбор у Евросоюза невелик. Либо вопреки своим прагматическим интересам ЕС превращается в некое антироссийское «военно-экономическое НАТО», политику которого будут определять США, либо сохраняет геополитическую субъектность, партнёрские отношения с Россией и затем с Евразийским союзом. Рассмотрим оба варианта.

 

Большие возможности

Совокупный ВВП Евросоюза составляет 16,45 трлн долларов по номинальному значению, а это более 21% мирового объёма производства. То есть если мы рассматриваем экономику ЕС как единую — это мировой лидер по номинальному значению ВВП. Крупнейшее расширение ЕС, произошедшее десять лет назад, в 2004 году, когда в состав Евросоюза вошли десять новых государств, было весьма выгодным для него (хотя, как показало время, далеко не для всех присоединившихся к организации) — многие компании «старой Европы» перенесли производство в страны бывшего Восточного блока, возник приток новой рабочей силы. Особенно это оказалось полезным для Германии — расширение ЕС дало ей свыше миллиона рабочих мест, а объём немецкого экспорта в восточноевропейские страны за эти годы вырос почти вдвое: с 56 млрд до 100 млрд евро. В итоге ФРГ укрепила свои позиции как экономического лидера Европы, и это лидерство позволяет ей влиять на внешнюю и финансовую политику ЕС.

После кризиса 2008 года, когда именно Германия настояла на жёстких мерах экономии для стран-должников, европейские «германофобы» и противники евроинтеграции, недовольные фактом экономического доминирования страны в ЕС, стали позволять себе провокационную риторику и проводить неприятные для немцев исторические параллели. Так, британский журналист Саймон Хеффер в 2011 году в Daily Mail писал: «Гитлеру не удалось военным путём покорить Европу, современные немцы преуспели за счёт торговли и финансовой дисциплины. Добро пожаловать в Четвёртый рейх».

Пример с расширением ЕС показывает и то, что Евросоюзу некуда развиваться экономически, не двигая свои инвестиции и товары на Восток. Европейский союз является сегодня ведущим торговым партнёром России. На страны ЕС приходится примерно половина всего российского экспорта и импорта. Россия, на долю которой приходится около 7% всего экспорта товаров из ЕС и 12% всего импорта ЕС, является третьим по значимости торговым партнёром Европы после США и Китая. При этом больше всего товарооборот между Россией и Германией — на долю Германии приходится почти 30% экспорта ЕС в Россию и пятая часть импорта ЕС из России (данные на конец 2013 года), за ней следуют Италия (9%), Нидерланды, Польша и Франция (7% каждая). Германия была также в 2013 году и крупнейшим импортёром (19% от импорта ЕС в Россию), за ней следовали Нидерланды (14%), Италия (10%) и Польша (9%).

Правда, структура этого товарооборота выглядит неудовлетворительно. В поставках товаров из России в ЕС по-прежнему главную позицию занимают товары сырьевой группы, прежде всего топливно-энергетические. В импорте из ЕС в Россию доминируют машины и оборудование, химические товары, готовые изделия и продовольствие.

Европейские компании никогда не скрывали своего интереса к российским ресурсам и рынкам. ЕС вряд ли может решить свои экономические проблемы без дальнейшего освоения этих рынков. Программы развития инфраструктуры в Сибири и на Дальнем Востоку, так же как идея большого транзитного пути из Европы в Китай — через Россию, открывают перед европейскими инвесторами широкие перспективы. Однако сегодня мы видим, как, руководствуясь политическими соображениями, Европа готова идти на сокращение сотрудничества с Россией. Кто заинтересован в реализации такого сценария? Ответ очевиден.

 

Экономическое НАТО

Существование экономически самостоятельной Европы как геополитического субъекта совершенно невыгодно США. События последнего времени показывают, что главной задачей Америки становится создание единого американо-европейского трансатлантического экономического (и в целом геополитического и цивилизационного) блока. В условиях растущих экономик развивающихся стран БРИКС и усиления Китая гегемонистская позиция США становится всё более шаткой, и в перспективе Америке может достаться лишь часть «мирового пирога». В этих условиях Штаты будут стараться как можно сильнее затормозить развитие других регионов мира, в том числе и через «экспорт хаоса», и в то же время придерживаться оборонительной стратегии, стараясь объединить весь западный мир в единый блок. И Европа в такой коалиции, разумеется, должна сотрудничать вовсе не с Россией, Китаем или Евразийским союзом, а в первую очередь с самими США.

Эта цель экономически должна быть реализована через соглашение о Трансатлантическом торгово-инвестиционном партнёрстве (ТТИП) между США и ЕС. Переговоры по ТТИП входят в заключительную фазу, а окончательная выработка соглашения ожидается к 2015 году. Цель проекта — создание трансатлантической беспошлинной экономической зоны с потребительским рынком 820 млн человек (сегодня на США и ЕС приходится половина мирового ВВП и треть глобального товарооборота). Таким образом США смогут сформировать в противовес новым конкурентам — Китаю, Индии и России — крупный экономический блок, который неофициально называют «экономическим НАТО». В ЕС сторонники ТТИП, а к их числу относится руководство ЕС и большинство лидеров и правительств европейских стран, считают, что этот проект сможет вывести ЕС из экономической стагнации, даст стимул росту занятости и экспорта.

Критики ТТИП считают, что соглашение похоронит экономический суверенитет Европы, а снятие торговых и таможенных барьеров между США и ЕС не позволит странам Евросоюза защищать свои рынки и стратегически важные отрасли от нечестной конкуренции и демпинга. Европа на данный момент имеет высокие стандарты социальной защиты своих граждан, экологические и санитарные нормы. В США нет «социальной рыночной экономики», в себестоимость американской продукции не заложены подобные издержки, и уже только поэтому она может выиграть конкурентную борьбу. Арбитражные суды единой экономической зоны будут надгосударственными, и страны ЕС, вынужденные открыть все отрасли для экспансии американских ТНК, не смогут отстаивать интересы своих национальных производителей. Недовольны созданием ТТИП и евроскептики, а также левые и экологисты (последнее обстоятельство весьма занятно с учётом той роли, которую США отводят правозащитным и экологическим организациям в продвижении своих интересов через механизмы «цветных революций»).

 

«Русская угроза»: старый приёмчик, но эффективный

Одним из последовательных противников создания ТТИП является бывший директор-распорядитель МВФ Доминик Стросс-Кан. В своём интервью телеканалу «Вести 24» он отметил, что в условиях глобализации серьёзными игроками могут быть только большие экономики — такие как США, Китай или Россия. ЕС, казалось бы, обладает всеми признаками большой экономики, но лишь формально, и в силу своих внутренних разногласий неспособен действовать как единый сильный экономический субъект. Поэтому переговоры по ТТИП, по мнению Стросс-Кана, не могут считаться переговорами равных партнёров. Высокие социальные, технологические и экологические стандарты Евросоюза будут снижены до американского уровня. Европа станет экономическим придатком США. При этом американцы уже готовят аналогичный проект Транстихоокеанского партнёрства (ТТП), охватывающий 12 стран региона — без Китая. Создав подконтрольную себе тихоокеанскую и европейскую зоны при помощи этих двух мегасоглашений, США возьмут в клещи главного конкурента и геополитического соперника — Китай. Тогда как Европе, по мнению Стросс-Кана, более выгодно равноправное партнёрство с Китаем и Россией.

Сегодня в мире становится актуальной — опять же в свете «китайских» опасений — задача собственной реиндустриализации. Но критики ТТИП отмечают, что США хотят решить задачу именно своей реиндустриализации, а вовсе не европейской. Рынок ЕС нужен американцам для сбыта товаров. Реиндустриализация же Европы невозможна без доступа к энергетическим и другим ресурсам, что автоматически требует партнёрства с Россией.

Украина стала идеальным инструментом в руках США для решения всех этих проблем. «Русская угроза» (а сегодня в европейских СМИ абсолютно серьёзно высказываются версии захвата Россией не только части Украины, но и стран Балтии и даже Балкан!) должна убедить европейцев свернуть сотрудничество с восточным соседом по идеологическим мотивам, отказаться от новых совместных энергетических проектов, в то время как старый транзит через Украину становится проблемным. Санкции против России уже сейчас ухудшают экономические показатели ЕС, атмосфера конфронтации снижает возможности инвестиций для российского и европейского бизнеса (что решает также важную для США задачу — сделать безопасной территорией для инвестиций лишь подконтрольные им регионы мира). Перспективы роста европейской промышленности выглядят весьма неоднозначными без российских рынков: кому нужны новые производственные мощности, когда уже ощущаются проблемы со сбытом? Так, в первом полугодии на фоне украинского кризиса экспорт немецкого машиностроения в Россию упал на 40%, а Россия потребляет треть продукции этого сектора. На прошедшем недавно в Вашингтоне совещании министров финансов и глав центробанков стран Запада министр финансов Франции заявил, что немецкая экономика страдает из-за слишком большой зависимости от рынков России и Украины.

Но главная причина, по которой американцы так стремятся оторвать Европу от России и не допустить их альянса, лежит вовсе не в экономической, а скорее в геостратегической плоскости. Противостояние «атлантистской» и «континентальной» моделей Европы имеет давнюю историю.

 

Континентальный союз — исторический шанс?

Соперничество концепций континентальной Пан-Европы от Лиссабона до Владивостока и Трансатлантического мира отнюдь не ново, оно нашло своё отражение в американских теориях контроля над евразийским «хартлендом» и окружающей его периферией «римлендом» (подробнее эту тему развивает сербский политолог Срджа Трифкович в интервью журналу «Однако» в этом номере). При этом для американских стратегов всегда принципиально важным было не допустить в первую очередь ключевого континентального союза между Россией и Германией, а также препятствовать возможному сближению с Россией таких стран, как Франция и Италия. Об этом неоднократно писал Збигнев Бжезинский, а глава Stratfor Джордж Фридман признался недавно, что США всеми силами стремились не допустить возникновения на евразийском пространстве сильного континентального «гегемона», на роль которого могли претендовать русские или немцы. Причём последние, с точки зрения политолога, полностью нейтрализованы как «исторические пассионарии» в отличие от России, которая вдруг предъявила претензии на доминирование в регионе.

Можно задаться вопросом, а был ли в принципе возможен континентальный союз? Сами жители Старого Света предавались мечтам об «общем европейском доме» ещё сравнительно недавно — в горбачёвские времена. «Демократизация» и новые веяния в СССР, а также его роль в объединении Германии воодушевляла европейцев, которые предполагали, что теперь экономическое сотрудничество с Советским Союзом и странами Восточного блока будет успешно и взаимовыгодно расширяться. Пример такого мышления можно найти, например, в вышедшей в 1989 году книге председателя правления Deutsche Bank Вильгельма Кристианса «Дороги в Россию» (Paths to Russia), в которой он описывает свой опыт работы в СССР. Автор подчёркивал, что план восстановления советской экономики совместно с Западной Европой должен базироваться на уважении к СССР и паритетных началах. «Москве нужно предоставить рыночные и инвестиционные возможности для западной промышленности, а западные рынки должны открыться для советского экспорта с более высокой долей добавленной стоимости, а не только для экспорта природных ресурсов», — писал Кристианс, заканчивая свою книгу словами о том, что в интересах Запада не упустить исторический шанс для перестройки всего европейского континента.

Впрочем, не стоит питать иллюзий по поводу западноевропейского бескорыстия. Экс-канцлер ФРГ Гельмут Шмидт, являясь давним сторонником прагматического партнёрства сначала с Советским Союзом, а затем и с Россией, тем не менее отмечал в своей статье в 1990 году, что от этой политики экономического взаимодействия больше выигрывает Германия. СССР заинтересован в высокотехнологичной немецкой продукции, а сам в обмен может предложить лишь природные ресурсы.

По мнению директора Института экономики РАН Руслана Гринберга, у России в её новейшей истории было три шанса для модернизации в партнёрстве с Европой. Первый — во время правления Горбачёва. «Однако западный триумфализм по отношению к России, с одной стороны, и то, как безоговорочно в России поддались соблазнам свободного рынка, с другой стороны, привели к взаимному отчуждению России и Запада», — считает эксперт. Второй шанс Россия упустила, когда не использовала свои доходы от экономического роста, продолжавшегося до кризиса 2008–2009 годов, для промышленной модернизации. И наконец, третья неиспользованная возможность — нынешний мировой экономический кризис и стагнация на Западе. В этой ситуации Россия и Германия могли, объединив усилия, осуществить проект масштабного партнёрства. «Я говорил об этом с Штайнмайером, ещё когда он был вице-канцлером, — рассказывает Руслан Гринберг. — Идея была в том, что мы создаём высокий спрос на немецкие машины и оборудование, напоминающий программы СССР, но на рыночной основе, и это поможет нам в модернизации. Мы исходили из того, что Европа не может одна выжить в мире среди восточных драконов и тигров и что только вместе — научный гений России и технический гений Германии — сможем стать мощной силой в мире, где есть такие гиганты, как США и Китай, а не превратиться по отдельности в экономических «карликов»». Но украинский кризис похоронил и эти планы.

 

«Я так и не понял, почему Горбачёв это сделал»

Есть версия, что договориться о взаимовыгодном сотрудничестве с Западной Европой хотели ещё советские элиты в 1970-х, а политика Горбачёва стала лишь завершающим этапом в этом проекте. Готовность президента СССР всячески содействовать строительству «общеевропейского дома» согласно континентально-европейской концепции не нравилась США. Так, бывший заведующий Международным отделом ЦК КПСС Валентин Фалин вспоминал о том, что Генри Киссинджер в 1988 году просил помочь организовать его встречу с Горбачёвым, чтобы отговорить того от «бегства» СССР из Центральной и Восточной Европы. А ещё в одном разговоре спустя несколько лет Киссинджер спросил Фалина, почему же Горбачёв не принял предложения «не бежать сломя голову из Европы?» Более того, как рассказывает Владимир Путин в своей книге «От первого лица», Киссинджер и ему говорил о том, что такое поведение Советского Союза очень быстро меняло баланс в мире и могло привести к нежелательным последствиям. «Я так и не понял, почему Горбачёв это сделал», — сказал патриарх американской дипломатии будущему президенту России. Причём Путин признаёт, что, с его точки зрения, Киссинджер был прав.

Главной жертвой этого бегства стала ГДР, где СССР никак не защитил бывших верных союзников. Не захотел Советский Союз «выторговать» и более выгодные условия вывода своих войск, что было вполне реально. Сегодня то, что сделал Горбачёв, многие рассматривают как предательство и «сдачу». У власти в России оказались в итоге вовсе не благожелательные партнёры Европы и модернизаторы, озабоченные процветанием европейского дома, а новые «чикагские мальчики», устроившие в России шабаш дикого капитализма. Был ли, однако, возможен иной вариант развития событий?

Социолог Георгий Дерлугьян считает, что советская элита теоретически в состоянии была реализовать, не сдавая своих позиций, масштабный, аналогичный китайскому проект партнёрства с Европой, предложив ей экономическое сотрудничество, доступ к рынкам и ресурсам СССР. Но только на взаимовыгодных условиях и при сохранении контроля над ситуацией. Пошёл бы на это европейский бизнес? Вполне вероятно, так как вопреки мнению, что бизнес процветает только в странах, полностью принявших либеральную модель, его в первую очередь интересуют стабильные условия игры, а вовсе не идеологические порядки. Однако такой проект можно было реализовать только с континентальными европейскими элитами, которые смогли бы отстоять свою, независимую от США, политику. Но этого в итоге и не произошло, американцам удалось повернуть в свою пользу проект единой Европы и «продавить» в России свою модель капитализма. Разве что Западная Германия удачно воспользовалась историческим шансом для воссоединения с ГДР, став самой сильной экономикой Европы.

 

Американизация вместо модернизации

Карта новой Европы ещё не была нарисована, европейцы только очерчивали контуры своего будущего — с учётом возможного появления в составе ЕС новых участников (восточноевропейских стран), а также в связи с планами углубления интеграции до уровня политического союза, но Великобритания уже была сильно озабочена таким развитием событий. В мемуарах Маргарет Тэтчер «Мои годы на Даунинг-стрит», где подробнейшим образом описывается кухня европейской политики того периода, много страниц посвящено идее единой Европы. И при этом постоянно высказываются опасения, как бы ни получилась в итоге «немецкая Европа»: «Германия всегда смотрела не только на Запад, но и на Восток, хотя сегодня в современном варианте это скорее экономическая экспансия, нежели территориальная агрессия. Поэтому Германия по своей природе скорее дестабилизирующая, нежели стабилизирующая сила в Европе. Только военное и политическое присутствие США в Европе и близкие отношения Британии и Франции способны уравновесить силу Германии». Впрочем, опасения англичан и американцев вызывала и позиция Франции по поводу оси «Берлин — Париж».

Опасаться было чего: французам и немцам удалось склонить руководство СССР к принятию проекта единой Европы, канцлер Коль излагал идеи строительства железнодорожной линии, которая связала бы Париж, Ганновер, Берлин, Варшаву и Москву, а его советник, глава Deutsche Bank Альфред Херрхаузен, разработал планы континентального экономического проекта модернизации «Восточных земель». Гипотетическая самостоятельная Европа от Атлантики до Урала была готова стать реальной.

Но США этого не допустили. Херрхаузен был убит при загадочных обстоятельствах. Причём если сначала доминировала версия, что это дело рук левых радикалов, то впоследствии появился целый ряд журналистских расследований, позволявших предположить, что подлинными заказчиками были как раз те, кому мешала идея сильной континентальной Европы и кто хотел послать таким образом сигнал слишком поверившим в свою самостоятельность европейцам. Объединение Германии было использовано как «страшилка» для остальных стран Европы — так Франция заявила, что слияние «нарушит политическую реальность в Европе», потому что Германия является «самостоятельной неконтролируемой силой».

И если Великобританию называют ввиду её атлантистского вектора троянским конём в составе ЕС, то последовавшее в 2004-м резкое расширение Евросоюза открыло ворота целому табуну таких коней. Да, рынки Восточной Европы стали доступны и, как уже было сказано выше, принесли бизнесу старой Европы, и особенно Германии, большие прибыли. Но вновь пришедшие младоевропейцы, на генетическом страхе которых перед Германией и Россией ловко сыграли США, стали апологетами американских интересов и тем «поводком», который надёжно позволял и позволяет политически нейтрализовывать Германию и другие страны старой Европы. И если в 2000-х годах Ширак, Шрёдер или Берлускони пытались противостоять американскому влиянию, то сегодня такие политики подвергаются обструкции.

И здесь впору задаться модным в России после выхода последнего фильма Никиты Михалкова вопросом: «Как всё это случилось?»

 

«Теряет всякую легитимность»

Средством переформатирования европейского пейзажа стали идеи, которые, овладевая массами, вполне могут преобразоваться в материальную силу. Здесь можно выделить два уровня такого переформатирования — ценности ЕС в политической риторике и ценности в социокультурном смысле. Первые должны разворачивать в нужную сторону политический истеблишмент, а вторые — общественное мнение. Именно защита и продвижение в другие страны «европейских ценностей» декларируется как одна из ключевых задач нынешнего ЕС. Между тем при внимательном рассмотрении морализаторская риторика Брюсселя не выдерживает никакой критики — на каждое высокопарное заявление об этих ценностях сразу же находится масса примеров лицемерных двойных стандартов.

Последние заявления руководства НАТО и нового главы дипломатии Евросоюза Федерики Могерини о том, что Россию больше нельзя рассматривать как партнёра ЕС, — пример идеологической зашоренности, которая подменила здоровый европейский прагматизм. Ведь континентальную безопасность и экономическую устойчивость Европы невозможно обеспечить без нормальных отношений с Россией. Изображать Россию главным врагом Европы — полный абсурд, особенно с учётом того, что Владимир Путин уже на протяжении многих лет постоянно предлагает «западным партнёрам» самые разные формы такого партнёрства.

Причём — и это самое удивительное — именно российский лидер стал объектом самых яростных нападок европейских медиа, многие западные политики демонизируют Путина, представляя его тираном, который устанавливает в России диктатуру и вынашивает планы территориальной агрессии в отношении соседей. На самом деле руководство России — «единственный европеец» в стране, её население настроено куда более антизападно, чем представители высшего эшелона власти. Если бы в России определяющим фактором в том же украинском вопросе была воля народа, не было бы никаких Минских соглашений, а российская армия уже давно бы, невзирая на издержки новой холодной и горячей войн, помогла бы жителям Востока Украины ликвидировать режим бандерофашистской хунты. Однако именно нежелание разрушать российско-европейские связи лежит в основе той сдержанной политики, которую ведёт Россия в отношении Украины.

Сами европейцы не раз в таких случаях проявляли своё вопиющее двуличие, оказывая военную поддержку оппозиции в тех странах, руководство которых не угодило США и ЕС. А уж к словам Ангелы Меркель, что «правительство, стреляющее в свой народ, теряет всякую легитимность», сказанные по поводу Януковича после артобстрелов украинской армией городов Востока Украины, так и хочется добавить ремарку «за исключением бомбёжек во имя евродемократии». Рассуждения о том, что впервые после 1945 года в Европе произошло силовое изменение границ, также абсурдны. Чем же тогда был косовский прецедент? Да и столь любимые европейцами Хельсинкские соглашения 1975 года официально признавали национальные границы Советского Союза, бывшей Югославии и стран Варшавского договора. И где эти границы?

Немецкий предприниматель Вольфганг Групп, владелец текстильной компании Trigema, недавно опубликовал статью «Путин — не поджигатель войны», в которой жёстко раскритиковал позицию руководства Германии по отношению к России. Он обвинил немецких политиков в отстаивании интересов США и указал на то, что почему-то интерес к внутренним делам других государств по поводу «нарушения прав человека» всегда очень избирателен: «Я что-то не слышал, чтоб США собирались вмешиваться во внутреннюю политику Саудовской Аравии или Эмиратов, хотя у неё столько же общего с западными представлениями о правах человека и индивидуальных свободах, сколько у пустыни с плавательным бассейном».

В глазах всего мира политическая риторика ЕС сама «теряет всякую легитимность». Тем не менее, следуя ей, ЕС на деле готов не только наступить на горло своему бизнесу, но и поставить под вопрос стабильность поставок энергоресурсов. Отказ от «Южного потока» во имя поддержки украинской хунты — яркий образчик этого деструктивного фанатизма.

 

Глубина лицемерия

Обвиняя Россию в катастрофе малазийского боинга, ЕС закрывает глаза на тысячи жертв среди мирного населения Украины. Годами вещая с высоких трибун о правах человека и раздувая истории о чудовищном притеснении российской оппозиции, брюссельские чиновники остаются равнодушными к десяткам тысяч людей со статусом «неграждан» в странах Балтии, к героизации там нацистских преступников. Впрочем, после украинских событий прибалтийские неонацисты с их костюмированными парадами выглядят просто детским утренником. Называя происходящее на Украине «стремлением к европейским ценностям», Европа, кажется, не отдаёт себе отчёта в том, какие ассоциации рождает происходящее. Факельные шествия с руническими знаками на знаменах, террор против несогласных, охота на коммунистов, концлагеря для «недочеловеков».

И здесь вопрос о ценностях становится по-настоящему принципиальным. Европейской публике поддержка Россией «прорусских сепаратистов» преподносится как агрессия, как противодействие «европейскому выбору», в лучшем случае — как вполне геополитически объяснимое желание сохранить контроль над своим историческим буферным поясом, к которому слишком придвинулось НАТО. Феномен возрождения украинского нацизма, самый важный для россиян фактор, никто на Западе даже не учитывает и не пытается проанализировать. А ведь именно противостояние человеконенавистнической идеологии и явилось главной движущей силой «Русской весны».

А как относиться к тому, что Евросоюз приветствовал «демократических манифестантов» Майдана в феврале, а теперь осуждает антиправительственные выступления украинских радикалов на том же Майдане? Глава представительства ЕС на Украине Ян Томбинский сказал: «В демократическом государстве парламент должен иметь возможность обсудить законодательные инициативы без насилия и запугивания». Видимо, когда весной украинские парламентарии принимали законы под прицелами «Правого сектора», это было мирно и демократично.

Политолог Виталий Третьяков недавно написал: «Если взять всю сумму решений и действий украинской власти и её сторонников за последние месяцы, включая последние решения — люстрацию, перекройку административных границ, снос памятников, психологический и физический террор против политических противников, сокрытие военных преступлений, возводимые рвы и стены, — то получается, что на нынешней Украине установлен самый репрессивный политический режим среди всех европейских стран. Тем не менее он объявлен 1) демократическим, 2) вводящим Украину в семью «европейской цивилизации». Интересно было бы узнать, насколько это лицемерие собственное, а насколько — результат американского шантажа, которому у европейцев нет желания сопротивляться. И приятно ли гражданам ЕС, что всё это происходит от их имени.

 

Культура постмодерна не универсальна

Но для того чтобы представить Россию врагом, защищаясь от которого надо броситься в объятия старшего американского брата, мало сменить политическую риторику. Нужна поддержка собственного общества. Его нужно убедить, что сотрудничество с русскими невозможно не только в силу какого-то «неправильного» геополитического поведения России, а потому, что русские — дикие варвары, которым чужды основы европейской цивилизации.

Однако что же теперь преподносится в качестве таких основ? Это либеральные ценности прав человека, понимаемые в первую очередь как права меньшинств. Постмодернистская идея разрушения «больших нарративов» в практической плоскости воплотилась в идеологическом терроре «малых нарративов» — вы можете сколько угодно критиковать традиционное государство, традиционную семью и традиционную культуру, но при этом не можете, не подвергаясь обструкции, критиковать концепцию демократии, нетрадиционную ЛГБТ-семью или нетрадиционное свободное искусство в виде панк-плясок в храмах. При этом демократия и свобода мнений почему-то не предполагают принятия мнения другой стороны о её традициях и её понимании нормальности.

Россия хочет позиционировать себя вовсе не как анти-Европа, а как «другая Европа» и как страна, стремящаяся сохранить ценности европейского модерна. «Культурное наследие XIX века с его великой философией, литературой и музыкой значит для России гораздо больше, чем для нынешней Европы, — считает немецкий публицист и философ Хауке Ритц. — Зато современные постмодернистские течения (вроде гендерных исследований) и леволиберальные ценности (вроде прав сексуальных меньшинств) наталкиваются в российском обществе на растущее неприятие и критику». Однако сближение России и Европы на постмодернистских основаниях, по его мнению, невозможно по объективным причинам: постмодерн слишком специфичен, чтоб стать универсальной идеологией для всего мира: «Культура постмодерна не является универсальной и поэтому плохо усваивается за пределами западной цивилизации. Обратите внимание — новые европейские ценности решительно отвергает не только Россия, но и Китай, Индия, Иран, арабский мир и отчасти Латинская Америка. Универсальной же природой обладала как раз культура модерна, которая достаточно легко экспортировалась в другие уголки планеты. Различные страны — от Китая до Латинской Америки — высоко ценили наследие Просвещения и старались на него ориентироваться». Постмодерн не может стать общечеловеческим явлением ещё и потому, что является специфическим продуктом холодной войны.

Но можно отвлечься от философии и поразмышлять над постмодернистским и постхристианским концептом европейской идентичности в прагматической плоскости. Оставим даже в стороне вопрос о том, что теоретическая индивидуальная свобода самовыражения и отрицание любых ограничений допустимы в реальности, только если отрицается то, что приказано считать недемократичным и тоталитарным. Куда более интересно, насколько жизнеспособно общество, руководствующееся такими принципами, в условиях глобального цивилизационного кризиса, в который мир неотвратимо погружается?

 

Несчастливый союз

Сами европейцы уже несколько лет ведут дискуссии о «кризисе Европы». У кризиса есть как экономическое, так и социальное измерение. Европа пытается решить ситуацию с крайне неравномерными экономическими достижениями своих членов, некоторые из них ещё совсем недавно были на грани банкротства. Идут бесконечные споры об эффективности предлагаемой политики «затягивания поясов» для менее успешных стран ЕС. Так, Арно Монтебур, до недавнего времени министр экономики Франции, заявлял, что «пришло время, когда Франции следует противостоять «одержимости» Германии мерами жёсткой экономии по всей еврозоне». Призывы дать общеевропейским структурам (во имя лучшей управляемости ЕС) право диктовать, какую финансовую и фискальную политику проводить, тоже по душе далеко не всем.

Вышедшая в этом году книга журналистов Economist «Несчастливый союз» (Unhappy Union) анализирует многочисленные проблемы ЕС. Как пишет один из её рецензентов, на Евросоюз можно смотреть сквозь «толстый слой гусиного сала на очках» и видеть в нём путь к миру и процветанию для континента, проведшего большую часть своей истории в войнах. Олицетворение этой идиллии — вокзал во Флоренции, где в одном эспрессо-баре ждут ночного поезда на Бордо туристы с рюкзаками из Германии, итальянские монахини и класс испанских школьниц. «Это мир европейских студенческих программ и стажировок, мир евробюрократов, разрабатывающих общие стандарты для консервированных сардин, и мир бетховенской «Оды к радости».

Однако европейская мечта обернулась для слабых экономик ЕС вовсе не процветанием, а прогрессирующей безработицей и нулевым ростом. В Италии, например, подушевой доход сейчас ниже, чем до перехода к евро в 1999 году. Евроскептицизм бьёт рекорды — позитивное отношение к идее ЕС в Греции и Великобритании в прошлом году высказали менее 20% респондентов и лишь чуть более 30% — во Франции и Германии. Есть разногласия и в самом понимании ЕС — это «Соединённые Штаты Европы» или всё-таки союз независимых национальных государств?

На этом фоне растёт популярность правых партий, а отдельные регионы начинают требовать пересмотра самой европейской географии. Официальная риторика ЕС по этому поводу — привычные восклицания «ах, как это ужасно» и всё тот же рецепт — «больше Европы». Но честный анализ того, почему растёт популярность национально ориентированных, националистических движений и евроскептиков в целом, требует не идеологической риторики, а честной дискуссии, которую в пылу своей «войны ценностей» ЕС и не думает вести.

 

США делают Европу своим орудием

В какую внешнюю политику ЕС всё это должно превратиться, можно предположить, ознакомившись с предложениями по её перезагрузке от Европейского совета по международным отношениям (European Council on Foreign Relations, ECFR). Суть сводится к следующему: европейская политика соседства, работы со стратегическими партнёрами и «комплексного подхода» провалилась, так как по соседству уже идут войны, а Россия и Китай показали себя вовсе не как партнёры. Поэтому надо активнее работать с Северной Африкой, азиатскими соседями Китая, Россию держать на «экономическом и правовом крючке» за присоединение Крыма, ну и главное, укреплять трансатлантическое единство.

«Следующий мировой стандарт сотовой связи не будет американским или европейским, он будет или трансатлантическим или китайским», — пишут авторы концепции «Перезагрузка внешней политики ЕС». При этом надеясь почему-то, что в этих трансатлантических стандартах им удастся сохранить свои нормы в сфере экологии и здравоохранения. Аналогично предлагается в сфере безопасности положиться на зонтик США и НАТО, но избежать участия в военных операциях США. Вряд ли эксперты ECFR столь наивны, чтобы считать удачными эти попытки приукрасить откровенный переход под протекторат США. Или Китай, или США — выбор, навязанный американцами, для которых Китай действительно основная угроза. И Европе уготована незавидная роль в этой войне.

При этом продолжается давление на Германию с целью принудить её к более активному вмешательству во внешние конфликты, сделать её не просто кошельком Евросоюза, но и ударной силой внешней политики ЕС. Все последние годы немцев обвиняли в нежелании жертвовать экономическими интересами во имя политики ценностей. Вот лишь пара примеров подобных призывов от экспертов того же ECFR: «Общественное мнение в Германии только сейчас начинает понимать, что критические вопросы во внешней политике влекут за собой как неопределённые последствия, так и потенциальные опасности — но несмотря на эти непредсказуемые последствия, этих вопросов нельзя избежать». Или: «Разрыв между активным включением Германии в разрешение кризиса еврозоны и её нежеланием принимать участие в активной защите международных норм и порядка негативно влияют на готовность других стран ЕС принять лидирующую роль Германии в ЕС». Другими словами, немцы не хотят испытывать судьбу, поскольку не понаслышке знакомы с «непредсказуемыми последствиями активного участия», но их заставляют.

Более того, экспансия в другие регионы с целью принести туда вышеописанные «демократические ценности» в компании с США и методами США должна уже не просто происходить за счёт Германии, как главного спонсора ЕС. Германия должна стать инструментом такой экспансии. До сих пор немцев обвиняют в предательстве западных интересов за её отказ в 2011 году поддержать бомбардировки Ливии. «Может, Германия видит себя в компании стран БРИКС, а не с Западом и США?» — вопрошает один из комментаторов, по сути, перепевая старые мотивы из мемуаров Тэтчер, но, впрочем, возлагая большие надежды на правительство Меркель, которое должно направить Германию в «правильное русло».

Другие страны ЕС, хотя и менее значимые в контексте рассуждений о возможностях континентального союза, также подают удручающий пример отказа от собственной субъектности. Метания Франции в истории с «мистралями», отказ от «Южного потока» тех, кто больше всех в нём нуждается, готовность рушить целые сектора своей экономики ради санкционной истерии — всё это свидетельствует о том, что мечты о самостоятельной Европе можно отложить в долгий ящик.

Впрочем, российское руководство таких надежд, видимо, не оставляет, предложив недавно Европе создать зону свободной торговли между ЕС и Россией, а в перспективе и Евразийским союзом (хотя на данном этапе выгоду от этого получили бы скорее европейцы). А также определить общие цели. «В Москве продолжают считать, что такой естественной целью должно быть поэтапное построение единого экономического и гуманитарного пространства от Лиссабона до Владивостока при опоре на архитектуру равной и неделимой безопасности», — пояснил глава российского МИДа Сергей Лавров. Прагматичный альянс «двух союзов» мог бы стать конструкцией не менее устойчивой, чем проект «военно-экономического НАТО» в противовес России и Китаю. А вот сделав выбор в пользу трансатлантистского проекта, Европа может забыть о планах успешной экономической экспансии на Восток.

 

* * *

 

Как показывает история отношений Европы и СССР, а затем и России в XX веке, есть только один ключевой фактор, определяющий векторы исторического развития государств и их союзов. Это политическая воля.

Плохая новость: сегодня такой воли к независимому поведению Европа и её политики не проявляют, а все предыдущие попытки стать самостоятельными были удачно купированы англосаксонскими элитами. Хорошая новость: история заканчивается не сегодня, и время способно радикально менять политические пейзажи. Особенно когда красивые теории перестают быть адекватными неумолимой реальности.

Карту мультиполярного мира ещё только предстоит нарисовать, и делать это будут не столько те, у кого есть ресурсы, сколько те, у кого на это хватит амбиций. И может быть, не нынешнее, но следующее поколение европейских политиков захочет вступить в этот клуб.