Украинская драма, Крым и битва за Новороссию — фатальная историческая развилка, за которой война и мир, бытие и небытие России.

Сегодня никто уже не станет оспаривать тот факт, что история вопреки прогнозам Фукуямы не закончилась, а однополярность, претендовавшая на устойчивую парадигму будущего, оказалась не более чем эпизодом, моментом (Ч. Краутхаммер), который сегодня уже в прошлом. Мы живём в истории, а не после её конца. События на Ближнем Востоке, в Европе и особенно на Украине показывают, что в мире продолжается противостояние противоборствующих сил, хотя характер этого противостояния поменялся с идеологического (капитализм против социализма) на цивилизационный. Антагонизм и есть история, так как история всегда есть семантика чередования войны и мира. И война, и мир имеют смысл только тогда, когда есть их противоположность. В мире, где нет войн, не будет и мира, так как мир утратит свой смысл. Поэтому пока есть война, есть история. А она есть — следовательно, Фукуяма поторопился, что, впрочем, он и сам признал.

Из забытья…

Один из субъектов новой напряжённости, один из участников холодных или горячих конфликтов, а значит, один из активных деятелей истории — современная Россия. Россия вернулась в историю из забытья в начале 2000-х, и это возвращение совпало с эпохой Путина. Своим приходом во власть, занятием поста президента России Путин знаменовал это возвращение. Но такое возвращение сопряжено с конфликтами и измеряется конфликтами.

Путин стал тем, кто он есть, после того как одержал победу во второй чеченской кампании. Он остановил, казалось бы, неминуемый распад России и, выиграв ту войну, снова сделал Россию субъектом. В каком-то смысле именно Путин способствовал тому, что конец истории не настал, а однополярный эпизод, напротив, завершился.

Остановив внутренний распад, Путин создал предпосылки для ликвидации последствий того, что сам же он назвал «крупнейшей геополитической катастрофой ХХ века», то есть краха СССР. Здесь акцент надо ставить на слово «геополитический». Едва ли Путин оплакивал социализм как идеологию. Он явно имел в виду распад того стратегического целого, что можно назвать Большой Россией — будь то в православномонархическом издании Российской империи или в форме большевистского СССР. Идеологии были полярны, геополитика — тождественной. Путин говорил именно о геополитике, и именно к восстановлению геополитического статуса России как великой мировой державы были направлены все его реформы.

Для начала надо было восстановить суверенитет: полный контроль государства над территориями, затем над крупными частными монополиями, общефедеральными СМИ, политической системой. В 90-е годы ХХ века в стране почти полностью утвердилось внешнее управление, и суверенитет был ослаблен, если не утрачен.

Но, восстанавливая суверенитет и справляясь с вызовами, Путин повышал уровень конфронтации с вождём однополярного мира, который пытался продлить свою гегемонию, почти ставшую необратимой реальностью после конца СССР. Есть прямая зависимость: чем сильнее и самостоятельнее Россия, тем более жёсткое давление на неё оказывается со стороны Запада. Но это и есть история — конфликт между иерархическими инстанциями человечества: мировые державы соперничают между собой, региональные могущества между собой, а страны послабее вписываются в те рамки свободы действий, которые ставят им в структуре баланса сил более крупные игроки. Главной мировой державой являются США, и восстановление Путиным статуса России не могло не повышать уровня напряжённости. Россия претендовала на звание мировой, а не региональной державы, но после катастрофы 90-х без серьёзного боя никто на Западе (по меньшей мере никто в атлантистских элитах Запада) этого признавать не собирался. Иначе и быть не может: баланс между ведущими центрами силы складывается на основании могущества каждого из них, и никто никогда не станет равнодушно наблюдать за ростом мощи конкурента. Остановить его и удержать противника под своим контролем — естественное и вполне объяснимое желание.

В России в 90-е годы ХХ века сложилась, по сути, оккупационная элита, действующая в интересах США и глобального Запада. Она приняла доминирующую на Западе идеологию либерализма и стала осуществлять прозападные либеральные реформы, на которых настаивали США. Смысл этих реформ заключался в интеграции России в глобальную сеть с параллельным отказом от национального суверенитета. Элита 90-х была элитой «конца истории», так как либерализм, глобализация и «конец истории», а также признание однополярного мира и американской гегемонии — это строго одно и то же. Отказываясь от суверенитета и продолжая демонтаж страны, начатый с распадом СССР, эта либеральная элита покупала себе место в элите глобальной, а также относительный мир и спокойствие. С покорным сдавшимся рабом, стоящим на коленях, нет нужды сражаться, ведь его воля к сопротивлению и свободе сломлена. Мир (конец истории) покупался ценой самоупразднения России как суверенной мировой, а впоследствии и региональной державы. Поэтому вслед за ликвидацией СССР и вступлением его частей в зону прямого контроля Запада (НАТО) на повестке дня стоял распад самой России.

Путин пришёл из недр этой элиты не на волне революции, но на волне тактических, «косметических», политтехнологических стратегий по сохранению правящей элиты у власти. Определённая доля «патриотизма» была необходима, чтобы сохранить контроль над распадающейся сползающей в хаос страной. Путин был как нельзя кстати. Но он отнёсся к своей миссии слишком серьёзно и принялся на самом деле методично восстанавливать суверенитет, тем самым обманув ожидания тех, кто на первых порах его поддержал.

Здесь берёт начало возвращение России в историю. Это в планы элиты не входило, и наиболее последовательные сторонники либерализма и западничества, прямые агенты влияния «конца истории», выделились в пятую колонну, вступив в прямую конфронтацию с Путиным.

Путин же неуклонно следовал своим курсом. С каждым следующим шагом по пути восстановления и укрепления реального суверенитета России росли уровень напряжённости отношений с Западом и агрессивность пятой колонны в самой России, открыто действующей в интересах наших противников. Эти напряжённость и агрессивность не случайны — это и есть история, где главным правилом является пара «война и мир». Путин выбрал мир, но не ценой рабства. Значит, будем откровенны, он выбрал войну. Войну не любой ценой, а в крайнем случае. Но и этого было достаточно, чтобы ситуация накалилась.

Свобода чревата войной

Теория многополярного мира и борьба за интеграцию постсоветского пространства стали отличительными признаками путинской геополитики. Путин давал понять: Россия — полюс многополярного мира, и только в этом качестве — как великая суверенная держава — Россия имеет смысл. Этот постулат был равнозначен прямому вызову однополярности и американской гегемонии. Путин пошёл на эскалацию сознательно — такова объективная плата за возвращение в историю.

Более того, это и есть возвращение России в историю как в поле войны и мира, где всегда есть экзистенциальный выбор — быть или не быть. Раб своей доли не выбирает, у него нет права ни на войну, ни на мир. Свободный же всегда дерзает. Это прекрасно описал Гегель в «Феноменологии духа»: господином является тот, кто бросает вызов смерти, то есть вступает в зону жизненного риска; рабом — тот, кто уклоняется от этого риска, так он покупает жизнь, но расплачивается свободой. На уровне государств — строго то же самое. Свобода чревата войной. Панический страх перед войной ведёт в рабство.

Российские элиты 90-х выбрали роль надзирателей: они провозгласили себя добровольными надсмотрщиками над местным населением на основании мандата, полученного от центра однополярного мира. Это была колониальная олигархическая элита: мир массам в обмен на рабство, а самой элите статус погонщиков российского скота, прислуживающих Вашингтону. Такая политическая система была теоретически обоснована лидерами олигархата от Березовского до Ходорковского и воплощена в жизнь. Путин сломал эту систему и тем самым встал на трудный и опасный путь свободы.

На этом пути стоят три вехи: вторая чеченская кампания, война в Осетии 2008 года и нынешняя украинская драма (воссоединение с Крымом и битва за Новороссию). На каждом из этих ключевых этапов, где происходила сверка с реальностью (realitycheck), вплоть до Новороссии, Путин неизменно побеждал, расширяя зону свободы, но одновременно возрастали экзистенциальные риски и уровень конфронтации.

Крым был последней чертой, за которой вероятность войны вошла в красную зону, в зону высокой вероятности. Именно здесь мы сейчас и находимся, подойдя в битве за свободу и суверенитет к решающей черте. К этому рубежу подвёл нас Путин в его сражении за Россию.

Какое содержание мы вкладываем в термины «суверенитет», «суверенный»? Согласно немецкому политическому философу Карлу Шмитту, суверенным является тот, кто принимает решение в чрезвычайных обстоятельствах. Чрезвычайные обстоятельства означают, что действия в такой ситуации строго и однозначно не предопределены ни законом, ни существующей практикой, ни историческими прецедентами. Принимающий решение в таких обстоятельствах всегда действует как бы заново, опираясь только на себя — на свою волю и свой разум, так как готовых рецептов просто нет. Это и есть свобода: плата за неё — смерть и война. Поэтому тот, кто усиливает суверенитет, тот повышает жизненный риск — и для себя, и для всего общества.

Путин суверенен в той степени, в какой он принимает решения именно в чрезвычайных обстоятельствах. Такими обстоятельствами были взрывы домов в Москве осенью 1999-го и поход Басаева на Дагестан, обстрел Саакашвили Цхинвала и государственный переворот в Киеве в феврале 2014-го. Каждый раз России бросался вызов, прямой ответ на него грозил войной, уклонение — рабством. При этом ставки повышались: вначале на кон была поставлена целостность России внутри её границ, затем наши интересы на Южном Кавказе, и, наконец, тень геноцида нависла над русским населением Украины.

Всякий раз Путин принимал вызов и отвечал на него как носитель суверенитета. Тем самым он расширял историческое поле действий России, восстанавливал её могущество и свободу, но и повышал градус конфронтации с Западом.

Параллельно возрастал его антагонизм с элитой 90-х, которая постепенно, но неотвратимо теряла свои позиции. Так произошло разделение этой наместнической элиты (агентов «конца истории») на два сегмента: на пятую колонну, открыто выступившую против Путина и его суверенных реформ, и «шестую колонну», которая пыталась перетолковывать его действия и указания в либерально-однополярном духе, а если это не удавалось, то прямо саботировать их. Пятая колонна пополнялась за счёт «шестой», постепенно вытесняемой из центра на периферию. Так мы подошли к Крыму, где этот процесс достиг своей кульминации.

Мистерия власти

Одобрив воссоединение с Крымом, Путин вышел на финальный виток конфронтации: если ему удастся настоять на своём в украинской драме, мир прекращает быть однополярным, американская гегемония рушится, и Россия окончательно и бесповоротно возвращается в историю. Это значит, что мы свободны, суверенны и снова являемся великой державой. Но это значит также, что возможность мировой войны возрастает. История есть риск и экзистенциальный выбор.

Теперь Новороссия… По сути, всё предыдущее, сделанное Путиным, подсказывает: в каждой новой ситуации на кон ставится всё. Мы не можем сохранить предыдущее, не закрепившись на последующем. Стоит нам только прекратить битву за Новороссию, под вопросом окажется Крым, а затем и Южная Осетия, Абхазия и сама Россия. Таковы законы геополитики: не отвечающий на вызов проигрывает и то, что ему удалось приобрести ранее. И всякий раз с риском войны или через войну.

Поэтому Новороссия — это сегодня имя России. Ещё один ужасающий экзистенциальный выбор, который Путину предстоит сделать, если он хочет не просто укрепить, но сохранить суверенитет — и свой, и России.

Но… структура решения суверенного правителя коренится в его свободе. В том-то и дело, что за него его никто не может принять. Если Путин суверен, то никакие соображения не могут склонить весы в ту или иную сторону. Путин находится сейчас в чрезвычайно напряжённой, немыслимо рискованной ситуации.

В принципе, два решения уже есть.

«Шестая колонна» из его ближайшего окружения перед лицом опасности выбирает предательство и возврат на предыдущие позиции. К этому их подталкивают и кураторы из-за океана: прямо и косвенно (вводя санкции против российской собственности за рубежом и угрожая ещё более жёсткими мерами того же порядка). Вашингтон и Брюссель рассчитывают на восстание элит против Путина, всячески завышая риски, пытаются воздействовать на него всевозможными аргументами, склоняют остановиться на Крыме и сдать Новороссию. Это решение — спасительное для агентуры Запада в российском руководстве. Но оно же будет означать конец суверенитета России и крах самого Путина.

Поэтому патриоты, в том числе и в окружении президента, принимают другое решение, выбирая суверенитет, свободу, но и повышая максимально возможность конфронтации.

Понятно, что «шестая колонна» рискует: если Путин ясно увидит, что они действуют в интересах США, последствия будут достаточно суровыми (особенно если победит выбор патриотов). Но за спиной «шестой колонны» Америка и Запад в целом, поэтому каждый надеется в последний момент улизнуть.

Патриоты также рискуют: если дела в Новороссии пойдут плохо, первыми жертвами нового отката к Западу (реванш 90-х) станут именно те, кто подталкивал Путина к повышению градуса суверенитета и тем самым к риску прямой конфронтации. Тем более что бежать патриотам некуда.

Но больше всех рискует сам Путин, так как именно за ним последнее слово, именно его слово и будет решающим.

Кто такой Путин, фигура, которой предстоит принимать решение? Да, есть коллективный Путин, как сумма разнонаправленных векторов, всё более и более расходящихся, — патриотического и либерального. Есть индивидуальный Путин как человек с биографией и психологией. Но и тот и другой — лишь части более сложной структуры суверена.

Чтобы точнее понять эту структуру, можно обратиться к труду Эрнста Канторовича «Два тела короля». В Средневековье существовала теория, что у монарха помимо обычного индивидуального тела есть ещё одно, «мистическое». Отделив эту концепцию от религиозных представлений, можно сказать, что «второе тело» есть социально-политическая функция правителя как высший горизонт всех остальных составляющих, включая индивидуума и ситуативный баланс целей и интересов внутри общества, элит и влиятельных кланов.

Именно это «второе тело» и есть та инстанция, в которой коренится суверенитет. Это точка господства, которая уже не зависит ни от чего из области первого тела. Именно на уровне этого второго — «политического» — тела и принимается решение. Суверенным является тот правитель, у кого имеется это «второе тело». У кого оно отсутствует или развито слабо, власть сводится к результату объективных факторов, включая индивидуальные и психологические. У того, кто им обладает, есть ещё нечто сверх того — королевская тайна, мистерия власти. Именно она, согласно средневековым правовым доктринам, и была основой легитимности короля. Король легитимен в силу обладания «вторым телом». Кто им обладает, суверенен. Кто не обладает, является, в конечном счёте, узурпатором. Роль правителя в истории — это вопрос, обращённый как раз к инстанции «второго тела». Именно оно суверенно и действует на уровне исторического процесса.

В этом «втором теле» Путина сосредоточена сама Россия, её судьба, квинтэссенция её бытия. В Византии сходная теория толковала императора как внешнего епископа Церкви, то есть как священную фигуру, в которой воплощается точка пересечения религиозно-духовного (небесного) и властно-политического (земного) начал. Земная власть правителя сама по себе не есть только совокупность земных забот: это власть Неба над Землёй, духа над материей. «Второе тело» короля, таким образом, есть зримая печать духа.

И снова это прекрасно сообразуется с Гегелем, для которого господин и есть носитель духа, а в конечном счёте абсолютного духа. Поэтому «второе тело» Путина — это русское тело, в нем живёт дух России как государства, народа, цивилизации. И сейчас этому духу брошен экзистенциальный вызов.

Параметры решения сформулированы. «Шестая колонна» предлагает следующую логическую цепочку: отдадим Новороссию — сохраним Крым, Россию и власть; введём войска (в той или иной форме) — потеряем и Крым, и Россию, и власть. Патриоты настаивают на обратном: отдадим Новороссию — потеряем Крым, затем Россию, затем власть; а введём войска — удержим Крым, укрепим Россию и власть. Вслед за принятием той или иной логической цепочки следует, соответственно: либо зачистка патриотов и откат к 90-м, либо окончательное перемещение «шестой колонны» в статус пятой и полноценный (хотя и как всегда рискованный!) русский Ренессанс.

Но в русле какой логики следовать и, соответственно, по какому пути дальше пойдёт Россия, сейчас зависит только и исключительно от самого Путина. Точнее, от его «второго тела», где и сосредоточена тайна суверенности, мистерия власти, источник истинной и глубинной легитимности. И повлиять на это решение, в котором заложено «быть или не быть» — причём в масштабе не личности и даже не группы людей, но в масштабе страны, более того, целой цивилизации, всего миропорядка, — не может никто.

Только сейчас давний и тысячи раз обыгранный вопрос: кто Вы, мистер Путин? — приобретает по-настоящему фатальное измерение. Этот вопрос обращён не к Путину как к индивидууму и не к Путину как к собирательному наименованию элитных групп. Он обращён к его «второму телу», к политическому и даже мистическому измерению, где сходятся линии свободы, судьбы и истории, а значит, спрятаны ключи войны и мира.