…Это было – реально великое поколение поэтов. Я про тех, кто юнцами попал на фронт.

И те, кто выжили: Самойлов, Слуцкий, Наровчатов, Левитанский. Тот же, как к нему не относись, Булат Шалвовович Окуджава, -- с его бессмертным «Простите пехоту».

И – те, кто оттуда не вернулся: Павел Коган, Николай Майоров, Михаил Кульчицкий.

Но, даже в этом поколении он – как бы немного отдельно.

Особняком.

Вроде бы – вернулся.

Но, вернувшись, не пережил Великой Победы и на скорые восемь лет: умер от старых ран, не дожив и до тридцати одного, и навеки оставшись тридцатилетним.

И я не буду тут долго распинаться и много говорить о его подвигах, просто процитирую ставшие хрестоматийными воспоминания о последних месяцах его жизни Евгения Долматовского: «подвиг, который по праву можно поставить рядом с подвигом Николая Островского, Александра Бойченко, Алексея Маресьева: прикованный к постели поэт, точно знающий о том, что его недуг смертелен, продолжал оставаться романтиком, солдатом и строителем. У его постели собирались друзья, чтобы говорить с ним не о недугах и лекарствах, а о борьбе вьетнамского народа за свою независимость, о строительстве на Волге и Днепре, о новых изобретениях и открытиях, и конечно, о стихах».

Вот и все.

Хотя нет – не все: наверное, не было ни одного поэта-фронтовика, столь безжалостно-правдивого, даже где-то жестокого, в том числе и по отношению к самому святому, что у него было: воспоминаниям о своих фронтовых годах.

Когда на смерть идут - поют, а перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою - час ожидания атаки.

Снег минами изрыт вокруг, весь почернел от пыли минной.
Разрыв - и умирает друг. И значит - смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черёд, за мной одним идёт охота.
Будь проклят сорок первый год, ты, вмёрзшая в снега пехота.

Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины.
Разрыв – и лейтенант хрипит, и смерть опять проходит мимо.

Но мы уже не в силах ждать, и нас ведёт через траншеи
Окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи.

Бой был короткий. А потом глушили водку ледяную,
И выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую.

…И его, думается мне, - именно за это и любили.

За жесткость.

За честность.

За, по-настоящему, фронтовую прямоту.

Неслучайно вся наша огромная страна в 80-е пела, вслед за «народным цыганом» в исполнении молдаванина Михая Волонтира, под расстроенные гитары его стихотворение «Мое поколение»: «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели», приписывая текст песни то всеобщему любимцу Владимиру Высоцкому, то просто особо не задумываясь, кто эти, такие, как выясняется, нужные и созвучные стране строки написал.

Семен Гудзенко.

Киевлянин.

Замечательный русский поэт.

Родился 5 марта 1922 года в Киеве, умер от фронтовых ран и последствий контузии 12 февраля 1953 года в Москве.

Я в гарнизонном клубе за Карпатами
читал об отступлении, читал
о том, как над убитыми солдатами
не ангел смерти, а комбат рыдал.

И слушали меня, как только слушают
друг друга люди взвода одного.
И я почувствовал, как между душами
сверкнула искра слова моего.

У каждого поэта есть провинция.
Она ему ошибки и грехи,
все мелкие обиды и провинности
прощает за правдивые стихи.

И у меня есть тоже неизменная,
на карту не внесенная, одна,
суровая моя и откровенная,
далекая провинция - Война...

Помним. Гордимся. Скорбим.