Ходят по земле еще такие люди, про которых и подумать невозможно, что они не вечные. Не в поэтическом смысле, в прямом, биологическом. В голову не приходит, что их может не стать. Что ты им современник лишь по стечению обстоятельств, а не так, как, скажем, все мы современники ландшафтам, погодам и городам или дуракам и дорогам.

75 лет — не возраст для патриарха. С Алексеем Юрьевичем это слово как-то и не вязалось.

Не было в нем ни бронзы, ни мрамора, ни сопутствующего этим материям тлена. Это не к тому, из чего сделаны «великие» они же и «ужасные». Это к тому, что служит величию материалом, подспорьем масштабам. В фильмах Германа это не слова, а дыхание, их рождающее, это сквозняк, превращающий слова в обрывки, это пространства между предметами и дистанции между людьми, в которых ощущается буквально физически тягость давления нескольких атмосфер. Это, пожалуй, нестыковки, которые сильнее всего убеждают в реальности происходящего не только в кино, но и в жизни, делают ее гиперреальностью. В фильме «Двадцать дней без войны» нет фронта, есть незадавшееся свидание Никулина с Гурченко, такое же неловкое, как и у Лапшина, влезшего в окно к Адашовой в фильме «Мой друг Иван Лапшин». Какая-нибудь смешная оплошность, неловкость — это уж будьте-нате, хоть в «Проверке на дорогах», хоть в «Хрусталев, машину!».

У Алексея Юрьевича время действия всегда военное, инквизиторское, имперское, казенное, но в крупные его ячеи просачивается крупа краткого, человеческого, и солдаты не носят касок с утра до вечера. Наверное, это и называется теперь в истории кино ленинградской школой. Скрупулезность не только в крое брюк, но и в фасоне личности.

Есть вдохновляющий элемент в том, что Герман оставил нам не пять-шесть уже виденных фильмов, это если считать работу Германа вторым режиссером у Владимира Венгерова на «Рабочем поселке» и «Седьмой спутник» в соавторстве с Григорием Ароновым. Что нам предстоит еще увидеть его новый фильм «Историю арканарской резни» по мотивам книги Стругацких «Трудно быть богом», который он успел закончить.