Мандала сложена из разноцветных крохотных камушков, почти песчинок. Четыре монаха работали над ней целую неделю. Потом на нее нахлобучили стеклянный футляр: сохранить на пару дней. Уже завтра монахи посредством молитв и прямых обращений к божествам попросят их покинуть мандалу, а потом ее ритуально смахнут с доски особыми кисточками. «Сама понимаешь, бренность бытия и все такое…»

Родинка Моники Белуччи

Действие романа разворачивается на двух этажах. Один этаж — современный Петербург. У главного героя романа, Андрея Адмиралова, есть межпозвоночная грыжа, а также особые с ней отношения. Он с ней разговаривает, ссорится, мирится. Да-да, именно с грыжей. Это грыжу зовут Франсуазой. Один из персонажей романа удивлен, что имя французское, и слышит в ответ, в свою очередь, удивление, что его не удивляет сам факт обращения к болезни по имени.

Жена Адмиралова Дина даже ревнует его к грыже.

Благодаря недугу в романе появляется целая толпа психотерапевтов. Адмиралова заманивают в соответствующую клинику. Истинная цель — свести его со специалистом по сложным комплексам, который способен побороть патологическую любовь. Но Адмиралов не согласился бы сдать Франсуазу хладнокровному типу в белом халате (по ходу выясняется, что врач хочет не столько излечить клиента, сколько написать о его казусе научную статью), и потому его заманивают для начала в группу по борьбе с курением.

Носов и в принципе пишет с замечательным мягким юмором, но психотерапевтические эпизоды особо забавны. Представляясь, участники группы должны произнести не только свое имя, но и добавить к нему название животного, города и какого-либо цвета: «Валентин! Леопард! Рим! Ярко-багровый!» Не знаю, списан ли такой стиль общения с натуры или это пародия на анонимных алкоголиков (всякую реплику в группе АА надлежит начинать с комплексного приветствия «Я Вячеслав, алкоголик»), но получается очень весело. Как и в следующем фрагменте:

«Потом всем было велено взяться за руки и, поднимая руки, стремительно сойтись у самого центра с пронзительным нутряным криком — да так, чтобы комплексы все, у кого какие есть, в испуге прочь полетели.

Доктор Фурин полушутя отмахивался, давая понять, что зрит отлетевшие комплексы и не хочет, чтобы они пристали к нему. Кыш, кыш — посылал их в окно».

Пациенты общаются на тарабарском, птичьем и младенческом языке. Собирают огромный пазл с изображением легкого курильщика. Ходят посмотреть на макет того же легкого в Музей гигиены. Там же обнаруживается муляж межпозвоночной грыжи, около которого Франсуаза немедленно дает о себе знать. «Перестань, Франсуаза! — строго сказал про себя Адмиралов. Неужели заревновала? Но к кому? — к муляжу? к фантому? к нелепому образу? Он почти рассердился.

Нашла к чему ревновать!» На следующий день Интернет приносит весть из Перу: с какой-то научно-просветительской выставки поперли легкое перуанского курильщика… за возвращение объекта обещают две тысячи долларов. Живые курильщики размышляют, не стоит ли украсть из Музея гигиены отечественное легкое и переправить его в Перу, с тем чтобы получить вознаграждение. «Предложение заинтересованно обсудили, причем с точки зрения выполнимости предприятия, не беря во внимание нравственный аспект проблемы».

Область, впрочем, такая, что нравственный аспект тут зачастую сложно отделить от медицинского. Врачи обсуждают, скажем, между собой случай инженера, влюбленного в родинку Моники Белуччи. «Он полюбил не саму Белуччи, а родинку на ее лице. Сексуальных партеров он искал среди женщин исключительно с родинкой на переносице»… Или, вернее сказать, на носу?

В общем, все это несколько Гоголь, что совсем не удивительно в петербургском контексте, сильную зависимость от которого Носов и не думает скрывать. Но Гоголь не «Мертвых душ», не сатирический, а скорее ранний, легкий… Веселящийся, а не бичующий. Как уже было сказано, юмор.

Я не стригу мертвых собак

Второй этаж повествования тоже мягкий, но все-таки пафос. Адмиралов с тремя товарищами отправляется в горы Индии: у истока Ганга можно встретить волшебного бабу, который одним взглядом может излечить от грыжи, даже и межпозвоночной. Пафос, впрочем, не только в вере в чудо (оно у Носова в любых декорациях возможно), сколько в возвышенности тона.

«Здесь так много всего в один только брошенный взгляд умещается, что будь он хоть бесконечно стремителен, краток, мгновенен, он очень насыщен. Секунда восприятия здешнего мира много больше и много вместительней нашей обычной секунды восприятия городской повседневности».

Из страницы в страницу индийских глав (а они в отличие от питерских написаны от первого лица) Адмиралов удивляется кульбитам своего восприятия. Несколько раз описывается неимоверное движение по серпантину, когда сбоку дышит пропасть и нет, кажется, никакой возможности разъехаться с автомобилем, что едет навстречу. Но всякий раз фокус получается, и вот очередной краткий отчет из измененного состояния сознания — «Это какой-то фокус — как будто перед тобой на секунду растянули, как резинку, пространство».

То ли постоянный стресс, то ли горный воздух выкидывает с сознанием теоретически хорошо известные, но всякий раз поражающие на практике фокусы: герой словно бы отлетает в сторону, к далеким скалам и видит оттуда две крапинки на царапине нечеткой дороги: это автомобили, в одном из которых герой пребывает своим физическим телом. Ближе к концу путешествия Адмиралов спасает человека — индийского мальчика, сбегавшего со скалы прямо под колеса джипа. Пафос подвергается серьезному испытанию: язык не способен произнести эти слова — «я спас человека». Герой ложится на спину и видит ветки сосны. У него как будто обостряется зрение. Ему кажется, что он видит каждую иголочку отдельно, сколь бы высоко она ни была.

Индия вообще списана с натуры — автор романа впервые посетил ее несколько лет назад: в таком случае важно удержаться от путевых заметок. Носову это вполне удается, туристические впечатления удачно переработаны в романную ткань. Вот эпизод с канглингом: музыкальным инструментом, исполненным из берцовой кости человека. Наверное, Носов видел его на индийском рынке, и возможно, что один из участников экспедиции хотел приобрести его для домашней коллекции, чем навлек негодование жены. В романе жена — мастер по стрижке собак… Следует уморительная перебранка: «Ты же сама стрижешь собак, у нас дома хранится собачья шерсть, а это те же самые мертвые ткани!.. Я не стригу мертвых собак, а это кость мертвеца!.. Совсем не обязательно мертвеца! Человек мог потерять ногу и остаться живым!»

При этом у Командора (так зовут возжелателя канглинга) в кармане конверты с прахом российских мертвых душ: родственники доверили развеять по горсти в священных местах. Возможно, такой бизнес способен окупить поездку в Индию.

Две линии повествования текут параллельно, петербургские главы рассказывают о том, что было до экспедиции, и завершаются вечером накануне отлета в Дели. Этим вечером Адмиралов по глупой случайности получает две пули из травматического пистолета, и читателю остается гадать, погиб ли он (и тогда индийская часть — предсмертная фантазия) или оклемался и залез в самолет. Вроде бы есть указание, что живой, но в то же время спокойно отправиться в поход после такого удара — это некоторое чудо…

Автор знает не все

Про чудеса у Носова много. Отец Дины (жены Адмиралова) выработал целую теорию о том, что вся жизнь состоит из совпадений. Вот два близнеца, разлученные с рождения, встречаются на автобусной остановке — явное чудо. «Да, я не спорю, это очень выразительно. Только никто ж не кричит «Чудо, чудо!», когда на той же остановке встречаются другие люди, встречаются и не знакомятся даже. А чем их встречи хуже той?» Тут же следует пример про сахарницу и шариковую ручку: когда они обе лежали на прилавке, вероятность их встречи на одном столе была практически нулевой…

Читатель знает, что возразить теоретику. Чтобы состоялось чудо, совпадение должно быть двойным: люди должны не просто столкнуться на автобусной остановке, необходимо также, чтобы их до этого (или после этого) связало бы что-то еще.

Примеры таких — настоящих — совпадений в романе есть. Тот же отец, женившись на матери Дины, обнаружил задним числом, что был с ней в одном пионерлагере и даже запечатлен на одном коллективном фото. Совершенно замечательно то, что он забыл об этом совпадении и по ходу романа делает это открытие вторично.

Ловким узором проходит по роману линия бывшего гаишника. Он вдруг находит Дину, чтобы отдать ей две тысячи рублей, проследовавшие некогда в обратном направлении в статусе взятки. После этой взятки жизнь гаишника валится под откос. «Женщина ушла от меня, и не только это. Все сразу посыпалось — и по службе, и везде. Не поверите, отец застрелился…» Снова возникнет этот гаишник на последних страницах романа: именно он вдолбит в Адмиралова две травмопули. Носов доверяет случайности; он знает, что случай сильнее пафоса. Герою по ходу романа попадается в руки детектив, и герой полагает, что узнал убийцу в садовнике. «Он уверен, что по книге убийца будет другой, но где уверенность, что автор знает, о чем пишет?»

На самом деле автор знает не все. Он не сможет, наверное, объяснить, почему именно взятка Дины перевернула судьбу торговца полосатыми палочками. Вряд ли он будет последователен в доказательстве логичности историософского кульбита, в котором замечен старичок-художник Бархатов. Бархатов всю жизнь курит «Беломор», но однажды, в перестройку, сделал концептуальное исключение.

«Тогда на «Мальборо» перешел, на митинги ходил. Дело прошлое. Стыдно вспомнить». В чем тут логика, в том, что на митинги ходят в поисках более обеспеченной жизни? Неясно.

Вот кульбит уже не из романа: в 1994 году у Носова вышла книга, весь тираж которой оказался «слепым»: буквы на бумаге явно присутствовали, но прочесть их не представлялось возможным. Жизнь способна на фокусы из серии «нарочно не придумаешь».

Шмат воздуха

Лет 15 тому назад Носов и покойный ныне петербургский поэт Геннадий Григорьев купили у бомжей на Сенной площади мемориальную доску с места дуэли Пушкина. Передали ее по адресу, в музей городской скульптуры. Григорьев посвятил этому случаю поэму «Доска», а Носов сочинил к поэме громадный комментарий, воспевавший Сенную как «место силы». Сенная уже триста лет являет собой большое торжище, в девяностые годы прошлого века здесь располагалась барахолка, где продавалось все, от дверных задвижек до вот доски имени Пушкина. Носов любил прогуливаться здесь вдоль торговых рядов, восхищаясь диковинками.

Нынче барахолки нет, а центральное место на площади занимает аквариум торгового центра, напичканного бутиками. Как-то я увидал Носова, шатающегося среди бутиков с тем же, вероятно, отрешенным выражением лица, с каким он пробирался по грязному рынку. В бутики писатель не заходил, скользил мимо витрин если и не призраком в полном смысле слова, то существом из явно другого мира.

Взгляд из другого мира — один из важных инструментов всякого хорошего сочинителя. Носов, скажем, описывает мобильные телефоны и Интернет как нечто увиденное из будущего, из-четверть-века-спустя, когда, наверное, эти чудеса цивилизации будут просто вживлены в мозг. Он осознает свою чуждость индийскому ландшафту, что позволяет выдавать мощные о(т)страненные описания: «Хочется оторвать зубами воздуха шмат и проглотить, не жуя.

И еще: камни, вот что меня поражает. Неимоверное число камней всевозможных форм и размеров. Трудно поверить, что земля способна породить столько камней, проще поверить, что ими, камнями, однажды осыпалось небо». Он впрямую спрашивает, поймут ли по нашим книгам грядущие инопланетяне, что мы здесь отличали зло от добра, богатство от бедности, линию от точки, ум от безумия.

Он, наконец, — тут снизим тон — чуток не только к взгляду Иного, а и к взгляду Другого, который всегда существует в другой системе отсчета. Вот бежит по улице психотерапевт с разбитой бровью, заплывшим глазом и еще синяком на лбу. Он при этом счастлив. Он только что со второго сеанса связи с шестилетним аутистом, который швырнул во врача массивный кувшин для цветов. Врач счастлив потому, что «аутист пошел на контакт». Что за контакт, при этом неважно.

«Злые» как «добрые»

Психотерапевт, заинтересовавшийся грыжей, подкараулил Адмиралова после занятий от курения. Заманил к себе в кабинет, уговорил на коньяк, на закуску достал яблоко. «Как-то у него это все по-домашнему получилось — яблоко он расчетвертинил большим, с деревянной рукоятью ножом…»

Как-то все по-домашнему — это Носов о себе. Его необыкновенно уютно читать. «Какие-то цветы, синенькие, растут во дворе. Не знаю — ирис?» Мир для Носова, даже если он Тибет, всегда — двор, дом, укромность. Очень просто и вкусно он перебирает детали повседневности.

Вот встреча с одноклассниками, на которой выясняется, что мальчики постарели сильнее девочек. Деталь, конечно, сомнительная, девочкам труднее выдержать напор безжалостного времени, но дело в том, что время представлено не безжалостным механизмом, а атрибутом быта, который на самом деле и есть бытие. Вот годы прокатились, люди изменились, всяк живет в своем ритме, но нашли время на паузу-друг-для-друга, зачитывают самодеятельные стишки, выходят покурить на лестничную клетку, шелестят страницами воспоминаний…

Новогодние подарки под елкой… Бутылка водки под сырокопченую колбасу в поселковом магазине после подледной рыбалки… Кладбище домашних животных с сирыми табличками над захоронениями — «Барсик», «Кошка Катя», «Киса Анфиса»… Даже алюминиевый таз, подставленный под протечку, — это вроде бы нечто уюту противоположное, но представьте себе комнату, в которой течет с потолка ТОЛЬКО В ОДНОМ УГЛУ… в остальных-то углах сухо и хорошо… понимаю, что это очень петербургский пассаж. Неторопливый быт, короче. Бурунчики жизни. Леша Прыщ говорит 5 марта 1953-го: «Товарищ Сталин, говорит, очень любил курить, мы сегодня обязательно должны покурить, у меня есть папиросы. Помянем товарища Сталина».

Длинные разговоры, успокаивающие читателя. Драматург Носов умеет писать диалоги. Замечательные сцены с пиявками, которыми Адмиралов пользуется от грыжи. «Хорошие пиявочки, злые, голодные… «Злые» у нее было как «добрые».

Да, точно. У Носова все звучит «как доброе».

К кому я обращаюсь?

«Господи, зачем я к тебе обращаюсь, если тебя нет?

Господи! Я не к Тебе обращаюсь. Ты — есть. Я к ней.

Зачем я к тебе, когда тебя нет, — зачем обращаюсь?»

Это одна из попыток поговорить с Франсуазой. Герой помнит о своей грыже, даже когда она не дает для этого поводов. Иногда грыжа сама как бы задает вопрос или выступает с провокационным суждением. Сообщает, скажем, что в русской музыке слово «мужчина» — женского рода (по аналогии с лучиной, кручиной и скотиной). Или затевает выяснять, какое «когда» имеют в виду, когда говорят «никогда».

Адмиралов, конечно, беседуя с грыжей, беседует с самим собой. Только способ вот такой опосредованный — через болезнь. Тема разговора с самим собой во «Франсуазе» доводится до абсурда: отец Дины работает учителем в ее классе и делает в дневнике дочери разгневанные записи, обращенные к самому себе.

«Франсуаза», наверное, лучший роман Носова: во всех предыдущих были проблемы с композицией и концовкой, а здесь все пригнано очень ладно. А самое удачное его произведение не совсем проза, а сборник очерков «Тайная жизнь петербургских памятников». Лирический герой в ней шляется по СПб, глазеет на истуканов и, что ли, представляет себя на их месте: замечает, допустим, что Грибоедову должно быть неприятно восседать с подвернутой ногой. То есть опять же мы имеем дело со странным внутренним диалогом.

Не знаю, как лучше обозначить этот центральный мотив, — стоит ли говорить об одиночестве, об аутизме или имеет смысл вспомнить бахтинского Другого… Автор этих строк тоже частенько, бредя куда попало, проговаривает про себя фразы типа «сейчас мы повернем налево»: не «я поверну», а «мы повернем». Бог его знает, что это за напарник со мной. Иногда я представляю его в образе человека, который находится далеко и которого я был бы рад видеть рядом. Но, возможно, это фундаментальное свойство психики: все время пребывать в диалоге, даже тогда, когда рядом никого нет.

Раздвоение — это момент творчества. Можно было бы выспренно сказать, что «Франсуаза» — роман о творчестве, но выспренность к Носову не липнет: это роман, перебирающий узелки повседневности без всякой «сверхидеи», благодаря чему благодарный читатель чувствует себя в тексте как дома.

 

Досье

Сергей Носов (1957, Ленинград), прозаик и драматург. Родился в семье инженеров. Окончил Ленинградский институт авиационного приборостроения и Литературный институт им. А.М. Горького. Автор романов «Хозяйка истории», «Член общества», «Дайте мне обезьяну», «Грачи улетели». Наибольший успех на сцене сопутствовал трагикомедиям «Дон Педро» и «Берендей», последняя была поставлена в БДТ им. Г.А. Товстоногова в 2007 году.