На вопрос Who is mister Putin?, задаваемый уже более десятка лет, как кажется, уже дан внятный исторический ответ. А именно: «Мистер Путин из рашен цар». Такой же по социальной природе, как цари «красные» – Сталин, Хрущев, Брежнев, Горбачев. Такой же, как цари «белые», – все Александры и Николаи, Екатерины и Петры.

Какого цвета в нем больше? И как нам вообще относиться к этому явлению? Как соотносить с так называемой демократией? Прежде всего, нужно понять, что такова историческая реальность и относиться к ней нужно именно как к реальности и историческому факту.

Об отличии царя от президентов и прочих недоразумений

Одно из самых жестких замечаний, которые английская (она же шотландская, австралийская, канадская и пр.) королева в принципе может сделать британскому премьер-министру по поводу его поведения, это приблизительно следующее: «Вы ведете себя как президент!» То есть нагло, вызывающе, суверенно. Как государство. Как тот, у кого на голове корона.

Разумеется, Ее Величество имеет в виду при этом не какого-то президента вообще, а президента ненавистных британской короне Соединенных Штатов Америки, бывшей колонии, далекого поселения человеческих отбросов Британских островов и прочей Европы. Конечно, теперь эти самые отбросы опекают (то есть используют в своих интересах) цивилизационных «родителей». Им бы надо сказать за это спасибо. Но двести лет с небольшим — слишком малый срок, чтобы забыть и простить. Во всяком случае, для короны. Если она настоящая.

То есть президент — это пародия на короля, царя, императора. На Государя. Президент — это узурпатор, который рядится в одежды государя, обладает его властью, но не ответственностью, и государем на деле не является. Почему?

Прежде всего, потому что, возможно, будет переизбран всего лишь через четыре года и точно уйдет через восемь лет. Или через чуть иной срок, если мы не в США, на которые должны равняться все демократии мира. Его судьба не является залогом судьбы страны, государства. Он всего лишь пришел и ушел, и ничего ему за это не будет. Он жизнь за державу не кладет. Его не казнят революционеры, если государство рухнет или даже до того, как Александра Второго. В крайнем случае он может стать разве что жертвой бандитской разборки, как Джон Кеннеди, смерть которого как раз тем и отличается от гибели Авраама Линкольна, что ее причины и мотивы убийц, их личности — все это было тщательно скрыто.

Что может быть сделано в государстве за четыре года или восемь лет? Да почти ничего. Общество держится на актуальной связи трех поколений — детей, отцов и дедов. Это временной лаг в 50 лет. Государство же содержит в себе еще и культурно значимое прошлое, и утопически обозримое будущее. Минимально приличное прошлое — это на сто-двести лет назад. Нам Пушкин значим до сих пор, и война 1812 года пока дана в живых узнаваемых образах. Минимально смехотворное будущее — это на несколько десятилетий вперед. На такую глубину строятся вполне реализуемые планы и проекты современной деятельности. Вместе выходит до трехсот лет. Государь в таком временном отрезке должен чувствовать себя на своем месте, у себя дома. А почему так быстро должен уйти президент? Катехизис светской демократической веры содержит ответ на этот вопрос. И этот ответ не нейтрален. Так должно быть, иного быть не должно. Должна быть «сменяемость», «ротация» элит, нужно уступать власть время от времени, делиться ею. Это якобы предотвращает борьбу в обществе до смертного конца, якобы приучает разные стороны общественного конфликта создавать друг для друга общие гарантии. Заодно «ротация» и «сменяемость» якобы поддерживают политическую конкуренцию. А политическая конкуренция как воздух необходима для «прогресса» и «развития» общества.

На мой взгляд, уже второе противоречит первому, но не в этом суть. Все это белиберда для отвода глаз. Ее повторяет каждый русский либерал как «Отче Наш», а потом скромно потупляет глазки. Ведь это с ним нужно поделиться властью — за просто так, в порядке очереди, а потом еще и дать гарантии, что ему за это ничего не будет.

Дело совсем в другом. Будучи одним из центральных элементов современной массовой управляемой демократии, системы политического театра и декораций, сменяемость обеспечивает главный механизм имитации политической деятельности — иллюзию перемен. Не тех неумолимых исторических перемен, за которые никогда не проголосовали бы господа избиратели и о согласии на которые их никто и не спрашивает и никогда при управляемой демократии не спросит — страшно. Речь идет о переменах, обещанных во время избирательной кампании. А вот этих обещанных политическими актерами перемен за пару лет обычно никогда не случается, поскольку они, как правило, и невозможны, и не нужны. Зритель (избиратель) неизбежно устает от зрелища и перестает ему верить. Нужно объявлять антракт (новый президент) или даже конец спектакля (переход власти к оппозиции). И верить нужно уже новому исполнителю главной роли.

Неклассические «красные» цари — Сталин, Хрущев, Брежнев — по этому главному формальному признаку ничем не отличаются от царей классических, белых, дореволюционных. Их правление не было заранее ограничено несколькими годами, и фактически продлилось время, соразмерное времени их жизни, а двое вообще умерли на этом посту. То, что звались они Генеральными секретарями — лишь дань первому из них, который показал, что царский статус можно создать даже из секретарской должности. Так же как «красный» император Китая Мао сделал его из должности председательской.

Путин правит уже двенадцать лет и будет, скорее всего, еще двенадцать. Это нормальный монарший срок. За него можно многое успеть сделать для страны. Путин в отличие от английской королевы, которая «царствует, но не правит», показал, что он может править, не царствуя. А поскольку мы говорим о царствовании как об общественной реальности, то будет правильнее сказать, что Путин показал, что настоящий царь может царствовать и с должности председателя правительства. Путин первым в мире показал, что можно быть реальным монархом и на посту президента. При всей исторической комичности такой должности, как заметила королева.

О ненависти «русской интеллигенции» к царям

Монарх — это не должность, не формальный статус. Это самоопределение человека власти, оказавшегося в нужное время в нужном месте. Тот, кому трон достался по наследству, может оказаться и полным ничтожеством – что ж, тогда править будет другой. Скрыть это невозможно, все будут знать, кто правит. Кардинал Ришелье был во сто крат большим монархом Франции, хотя и не был ее королем, нежели его подопечный Людовик XIII. Именно Ришелье объединил Францию и создал мощное французское государство. Без Ришелье никакой Людовик XIV не смог бы сказать: «Государство — это я!»

Сегодняшняя белая «оппозиция», родом из февраля 1917го, мечет в Путина стрелы гнева только на том основании, что он, гад, таки царь и скрывает это. Действительно открыто об этом говорить не принято, таков уж демократический обиход. Но главное не в том, что скрывает, а в том, что царь. То есть враг и народа, и элиты, проклятый самодержец, диктатор, тиран и узурпатор.

Оставим на совести лидеров «белых ленточек» смешение понятий. В конце концов, они не обязаны точно концептуализировать свою животную ненависть, за которой стоит узнаваемый образ террориста-революционера Нечаева: главное — разрушить и убить. При всей «европейскости» их «взглядов» люди они русские, то есть дикие — так же как и американцы (сравнение принадлежит Карлу Ясперсу). А значит, если предательства окажется мало, вопрос о физическом устранении встанет всерьез. Не терпеть же и вправду еще двенадцать лет. Исполнители, конечно, будут другие — хомячки уличного протеста для этого не годятся. Зато и нужно их гораздо меньше.

Итак, главное в том, что именно царь нам не нужен или нужен лишь как «конституционный монарх», который бесплатно прилагается к реальному правительству, способному действовать без высочайшего одобрения. Вот и вся мысль, мысль не новая и повторяемая снова и снова — так настойчиво, что даже царское достоинство скрывать приходится. Разберемся в ее происхождении.

Собственно, до Николая II никто из русских царей никогда не сталкивался с точкой зрения, что царь плох именно потому, что он царь, то есть император, обладающий высшим титулом, исторически происходящим от цезаря, положившего конец Римской республике, — Юлия Цезаря. Победа над узурпатором — Наполеоном, позволившая русским военным и аристократам увидеть революционную и постреволюционную Францию, внесла смуту в их исторически и философски необразованные умы.

С одной стороны, Наполеон — прогрессист и демиург Гражданского кодекса (который после реставрации отменен не был), вполне себе император нового типа, который был распят императорами типа старого, — вполне годился в качестве упрека любому из этих императоров. С другой стороны, французская элита (а как еще назвать буржуазию вместе с примкнувшей к ней революционной аристократией?) короля не просто в правах ограничила — она его казнила для полной ясности, следуя английскому прототипу.

Так далеко товарищи декабристы заходить не собирались (по крайней мере, не все). Вырисовывалась концепция «общественного договора». Чтобы монарх подвинулся и дал элите больше места. По английскому и французскому образцу, как у цивилизованных людей. Одно декабристы упустили. В своем желании вольностей — в первую очередь для себя, но заодно уж чуть-чуть и для «народа» — они не обратили внимания на то, что мотором как английской, так и французской элиты была буржуазия, в общем-то давно взявшая страну — что ту, что другую — в свои руки и добившаяся оформления этого факта в институте власти. Чтобы король мог быть объявлен банкротом и смещен — как все. Какой же экономической, промышленной или торговой деятельностью занимались сами декабристы? Для чего им, собственно, нужна была свобода? И чем должен был заняться освобожденный народ? Нет ответа. Зато это и есть корень чисто «духовного», мифопоэтического обоснования русского либерализма, хорошо заметный в соплях любого русского интеллигента, «мечтающего о свободе». Которому «омерзительна» власть как таковая. Который хочет быть свободным, чтобы ничего не делать. Отсюда же растет и современная лживая порода либеральных идеологов от приватизации, которые никакой своей настоящей жизненной идеологии ни в коем случае не провозглашают — так как она в том, чтобы украсть и сбежать, — но с радостью служат «цивилизованному» хозяину, который поможет сделать и то, и другое.

Казнь террористами Александра II Освободителя является логическим продолжением драмы на тему «царь тем уж плох, что он есть царь». Ирония в том, что наследники декабристов казнили его как раз за то, чего требовали от русского царя их предшественники. К этому моменту элита сообразила, что промышленная революция и действительный рост экономики оставляют их на обочине процесса и станут причиной их разорения. Исполнители лишь выразили всеобщую элитарную ненависть. Ведь революционеры-профессионалы уже тогда осознавали себя частью этой элиты. Чего только стоит в этом отношении кодекс Нечаева. «Общественное мнение» было целиком на стороне бомбистов. Достоевский все это описал и проанализировал. Но разве интеллигенты и либералы любят Достоевского? Обструкцию ему устроили сразу, как только заикнулся.

Всеобщая радость от отречения Николая II, красные банты, в том числе и на груди его ближайшего родственника — вершина этого эмоционального «антицарского» процесса.

Нынешняя формальная идеологическая неприязнь к Путину как царю — явление явно вторичное и в историческом сравнении весьма вялое. Потому как здравый смысл явно подсказывает: оставшись без царя, можно остаться и без отечества. История убедительно показывает, что таким огромным государством, включающим в себя такое огромное разнообразие людей, историй, народов и обществ, управлять без царя невозможно. Римская республика не смогла управлять тем, чем она стала в результате расширения завоеваний. Не может так управляться и Россия. И если кто-то утверждает, что поэтому ее, России, не должно быть, а должна быть колбасная нарезка помельче из демократических самоуправлений, то он неправ.

Царь как институт народовластия: требования и задачи

Итак, надо сказать прямо: дело не в том, что Путин — царь (а кем ему еще быть?). Вопрос в другом: какой он царь? Каким должен быть царь? И каким в связи с этим должен быть Путин? С чем он справляется, а с чем нет? И что он должен сделать, чтобы его преемник (а у царя должен быть преемник) не провалил дело Путина?

Царь есть реальный институт народовластия. Это страшно всякой демократии, которая при любом ее варианте явно или тайно является интересом избранных как в прямом, так и в переносном смысле. Сущность монархии — в осуществлении власти от лица народа. Это то, что так жаждет присвоить себе демократия на исключительных началах, но не может даже на общих. То, чего действительно желает народ, может испугать «элиты», но царь находит в себе мужество это сделать. Царь говорит народу правду, и это почти единственный путь сделать правду общеизвестной и, следовательно, действенной в политическом и правовом смысле. Никакой президент при всей его наглости и показной «суверенности» на это никогда не осмелится, будучи зажат группами влияния и политтехнологами, а также заботой о своей собственной жизни, которая вовсе не становится собственностью государства.

Исторические цели царя (а они исторические) открыты и публичны, ему скрывать нечего. Царь защищает свой народ от явной и скрытой агрессии других государств, в том числе не давая возможности морочить людям голову иностранной пропагандой. Для начала он сам не должен быть ею обморочен.

Что ж, Путина обмороченным не назовешь. Если российские граждане что-то и знают о нашем реальном геополитическом положении, то только из его уст и по его требованию. Вся остальная властная элита говорит только о конкуренции, экономическом росте и пресловутой «модернизации», как будто кто-то в мире позволит нам ею всерьез заниматься. И о загранице, которая нам поможет. О борьбе, выживании и рискованности нашей ситуации говорит только Путин.

Ему, конечно, не хватает актуальной теоретической базы, которая была у Сталина, и даже еще у Брежнева, он ползучий эмпирик — а это не синоним реалиста, но пропаганде по Геббельсу он противостоит. Потому что не боится пользоваться здравым смыслом, обеспечивая его наличием и всех остальных.

Чего Путин не делает — скорее всего, потому, что не может, — так это не создает пока нового служилого сословия? На всех государственных постах у нас коммерсанты разных мастей, как заведено еще Ельциным. Да, в политику они «как бы» не лезут. И олигархи равноудалены. Но вот так называемая экономика — а на деле государственное управление — этим коммерсантам отдана в пользование. В обмен на то, чтобы не лезли. Народ ждет не то чтобы репрессий, но определенно чистки государственного аппарата. Потому что то, что происходит в экономике на стыке с возможностями государственного бюджета и государственного регулирования, — это не коррупция. Это развернутая и широкомасштабная приватизация, остающаяся реальной политэкономией власти.

Либеральные экономические спикеры пугают нас тем, что коррупция — неотъемлемое свойство государственного капитализма. Однако, господа, до коррупции нам нужно еще дойти. Сегодняшние масштабы присвоения государственных ресурсов не снились никакой коррумпированной администрации. И действительно: ведь если было можно за бесценок забрать государственное имущество, созданное поколениями трудящихся, то почему нельзя забирать, так сказать, «свежие» государственные деньги или доходные возможности? Тем более что советские запасы государственного добра подходят к концу.

И кто сказал, что мы строим государственный капитализм, а не рыночный социализм, что гораздо более логично и в плане нашей истории, и в плане разворачивающегося мирового банкротства финансового неоколониализма? Рыночный социализм — это когда денежный интерес и государственная служба не пересекаются в силу их устройства, богатство отделено от власти, ссудный процент запрещен, а сверхкрупные денежные состояния невозможны. И так далее. Впрочем, надо отдать должное, кое-какие репрессивные тенденции наконец-то наметились. Но до результата пока еще очень далеко.

Нам нужно давать решительный ответ по национальному вопросу. И путь тут только один: пора сворачивать федерализм, являющийся побочным продуктом советского проекта. Проекта больше нет, а федерализм остался. Да, Российскую империю можно было условно считать федерацией, состоящей из собственно России, Польши и Финляндии. Но это и все. Никакая «вертикаль» тут ничего не решит. И призывы уважать культуру друг друга — тоже. Не говоря уже о бессмысленности существования субъектов Федерации в регионах доминирования русского населения. Советский проект склеивался за счет идеологии, светской религии коммунизма. Если мы предоставляем возможность существовать всем традиционным религиозным конфессиям, мы должны лишить их какой-либо возможности влиять на государствообразующие процессы.

Это возможно только в унитарном государстве. Без обид. Такова плата за религиозную свободу. А если это верно для народов, идентичность которых «работает» через конфессию — во всяком случае, при ее обязательном использовании, то и для всех остальных правило то же. Все в одной лодке. Эта работа — исключительно царская, ее никто другой не сделает. Нечего тут апеллировать к «демократической общественности». И эта работа является рамкой, основой требований к развитию и укреплению всех силовых структур — от разведки и армии до правоохранительных органов.

Нам не надо вымучивать из себя двухпартийную систему. Пойти по этому пути сегодня — значит поддаться на провокацию, предоставить отодвинутому от власти ельцинскому клану возможности восстановления своих позиций. Но в нашей истории нет никаких двух партий как выражения исторически сложившихся различных сил, как это имеет место в США, Великобритании или, скажем, в Италии. У нас любая политическая конструкция будет иметь определяющее искусственное происхождение. В этом нет изъяна или слабости, исторического отставания или ошибки. Дело не в том, что у нас другая культура — она как раз та же, европейская, с региональными особенностями. У нас другая история. Нам поэтому не годятся аналоги и западные лекала. Напротив, мы должны максимум выжать именно из того, что наши новые политические институты будут искусственными. С учетом этого обстоятельства нам не законодательную власть надо в первую очередь развивать и реформировать, а применить всю царскую волю к созданию работающей на основе права судебной власти, которая позволит в полной мере усилить царя правоохранительными структурами и учредить справедливость при решении любого конфликта, там, где ее сегодня нет.

…Это вовсе не все, что должен и может сделать за свою жизнь русский царь сегодня. Но это то, чего от него ждет народ — за пределами любых избирательных кампаний и PR-недоразумений.

Другие материалы главной темы