Антропология

«Все, что происходит на сцене, должно происходить по законам театра» — эти слова Эдуарда Боякова, главного режиссера «Практики», могли бы показаться истинному театралу начетничеством, если бы… Если композитора Мартынова не играл бы на сцене композитор Мартынов, профессора Генисаретского — профессор Генисаретский, синолога Виногродского — синолог Виногродский, поэта Родионова — поэт Родионов, а художника Петлюру — Петлюра…

ПРИ чем здесь театр? Пускай именно они есть «культурные герои современности», но почему это не творческий вечер, не публичная лекция, не перформанс? Неожиданность проекта ровно в том и заключается, что театр, задействовав все формальные признаки театра (репертуарный план, сцена, наличие драматургов, режиссеров, исполнителей, сценографии, бутафории и пр.), все это разом подвесил и разыграл с безумством очень храбрых людей. За кулисами осталось самое интригующее — аутентичность героя, степень ответственности всех участников творческого процесса и производственный процесс. Но именно это и выдвигает на авансцену проблему, что такое театр сегодня и что такое сегодня культурный герой. Почему и как реальный человек на театральной сцене может стать персонажем, минуя стадию прототипа? Почему и как персонажу удается сохранить за собой статус реального человека даже в тех редких (двух) случаях, когда его исполняет актер.

Заявленная программой интенция — бой имитации и симулякрам на театральной сцене! — ностальгически напомнила мне бодрийяровские 90-е, радикальный акционизм того времени и собственные тексты о «безусловной реальности» по поводу человекасобаки. Начав с «Игры на барабанах» Казачкова-Кулика-Кукушкина (драматург-герой-ак тер в одном из спектаклей проекта «Человек. doc»), я уже не смогла остановиться и отсмотрела все бои.

Жанр против стиля

Человек — это стиль. Высказывание, напрямую связывающее индивидуальные качества человека с его творческим статусом и формообразующими свойствами, утратило былой революционный смысл и сплавляет нас в индустрию моды, куда-нибудь к Александру Васильеву или Сергею Звереву. Ничего не попишешь.

Кажется, авторы программы «Человек.doc» подводят нас к революционной мысли, что человек — это жанр. «Мы не хотим ограничивать себя рамками существующих жанров — скорее придумывать новые. Важны не правила, а персоналии», — пишут они.

Каждый вечер зритель близко знакомится с одним из тех людей, которые, что называется, видали виды, знавали другие времена и нравы. Людей, что выжили, пережив собственную драму, поэзию, прозу, пережив наркотики, духовные практики и прочие способы изменить сознание или мир вокруг. Некоторые из них на наших глазах переживают собственную старость в больших или меньших дозах, и это такой же экстремальный опыт, богатый депрессиями и эйфорией, как философствование Генисаретского или музыка Мартынова.

Зритель легко обнаружит, что разные человеческие истории могут стилистически совпадать. История об удивительном путешествии Гермеса Зайготта в Америку (не ставлю названия спектакля в кавычки, когда оно совпадает с названием персонального жанра) рассказана в архаичном стиле плутовского романа. Зрителю аккуратно демонстрируется название каждой его главки. При этом правдивая история о марихуановой революции в сердце Голливуда с участием Гермеса, Джека Николсона и др. выглядит абсолютным галлюцинозом. Наш герой, «мультиинструменталист Великого и Бессмертного Не-искусства», на сцене (как и вне ее) оформлен в узнаваемом дзен-психоделическом стиле и отсылает нас стилистически к истории Виногродского-Казачкова «Исцеление переводом». Тот же прием деления на главы, восточный антураж и тот же коктейль из «высокого» философствования и «низкой», приблатненной речи. Конечно, в исцелении переводом, жанре Бронислава Виногродского, лингвистический коктейль богаче (там и «Книга перемен» покитайски, и «Молитва оптинских старцев» по-русски и «Отче наш» чуть ли не на всех известных герою девяти языках), но это не самое существенное различие. При очевидном стилистическом сходстве театрализованный роман ЗайготтаЗабалуева-Зензинова (дра матурги)Муравицкого (ре жиссер) жанрово так же далек от тайного шаманства Виногродского-Казачкова, как репертуарный театр от перформанса или фортепианная пьеса Ницше в исполнении Аркадьева от пьесы «Охранная от кометы Когоутека» Мартынова в исполнении автора.

Внимательный зритель обнаружит, как, не имея ничего общего стилистически, Мартынов и Виногродский совпадают в жанре прямого действия. Оба громко__ или потихоньку, но с одинаковым успехом меняют мир. Мартынову в 1974 году удалось его спасти, изменив путь кометы Когоутека (не будем здесь говорить об авторских изменениях в мирах музыкальных, вербальных, философских). А Виногродскому удается научить население России (вплоть до шоферов-дальнобойщиков!) пить китайские чаи, а не все водку да водку. Последствия этой модернизации пока трудно предсказать.

Прямое действие или старческий дзен

Однако заметьте, даже комета, поменявшая небесный курс под воздействием музыкальной пьесы, вовремя исполненной (и вовремя уничтоженной) в эзотерическом пространстве камерносимфонической секции Союза композиторов СССР (кстати, тоже переставших существовать), не сделала Мартынова Заратустрой. Хотя его вины в том нет. Действительно, чем объяснить, почему его терапевтически чудодейственная оратория (с незабываемо торжественным и вкрадчивым рефреном «есть та-кие лю-ди ал-ко-голики») до сих пор не стала исцеляющим государственным гимном? Только невниманием к человеку.

Но что-то явно меняется в наших представлениях о человеке и его культурно-антропологических возможностях. Иначе мы никогда не увидели бы на театральной сцене профессора Генисаретского.

«Пожилой, ворчливый человек ходит по сцене со шваброй в руках, говорит вслух, ругается с режиссером (Герман Греков, он же автор пьесы). В сущности все! А в результате создается эффект сопричастия к неуловимой тайне, которая лишь отчасти выражается в словах, но в гораздо большей степени — в атмосфере происходящего». Все так и происходит, как сказано в буклете. Для меня эта атмосфера сложилась прежде всего из неожиданной пластики «героя», резкой, нервно-шарнирной, горькоклоунской. Это можно сыграть? Я не бывала на лекциях Олега Игоревича Генисаретского. Та ли это пластика, что знакома его «учиникам» (тем, кто, учась у профессора, по его словам, учинили что-то свое)?
«Тотальное, нерасщепленное приятие жизни», задуманное, скорее всего, драматургом, блуждает по пустой сцене в густых зарослях разочарований. В жанр внутренней одиссеи, где всплывают такие реалии, как физик-философ-богослов Сергей Сергеич Хоружий и «абсолютное проклятие», вдруг вторгается жанр религиозно-философских видений: зеленый будда и огромная баба с вопросами: «Какое время? Где искать людей?». И совы мудрости не торопятся приземлиться на загаженной людьми земле. «Лхасы больше нет. Будем молиться здесь», — весьма желчно говорит нам профессор. И, кажется, прямого действия здесь значительно больше, чем «старческого дзена», объявленного в буклете. Хотя бы потому, что дзену трудно быть старческим или детским.

Трагедия и фарс: маршал конев и наполеон

Не хочется пересказывать историю драматурга Александра Гельмана. Даже не потому, что жестокий материал провоцирует «выход за пределы эстетики в область чисто болевых ощущений». Не хочется, потому что «Последнее будущее» написано большим мастером сцены для сцены и актера Федора Степанова, очень похожего на автора и его сына. В любом пересказе будет потеряно то идеальное решение, которое при минимальных средствах (чтение текста!) позволяет запредельной трагедии детства разрешиться катарсисом заинтересованного наблюдения за собственным медленным угасанием.

Мальчик в еврейском гетто несколько лет играл в войну среди реальных трупов, и это «помешательство» позволило ему выжить. «Маршал Конев командовал армией. А маршалом Коневым командовал я». Ироничный взгляд героя с экрана в конце спектакля на секунду приоткрывает тайну — сегодня он командует нами и эстетикой «Театра.doc», у истоков которого стоял когда-то.

Человек — это история, а история — это трагедия и фарс. Театр-х..mр на славянский манер Александра Петлюры выглядит таким фарсом. Трагедия огромного народа обретает на наших глазах «память тела» и конкретные человеческие размеры. Его необъятная мусорнокарнавальная коллекция с убогим до оторопи исподним или галстуком из нерпы удостоверяет реальность исчезнувшей фантасмагорической «декультуры» и невероятно обаятельных безумцев и безумиц советского дна. Говоря о пани Броне и белом облачке, в которое она превратилась, он подозрительно шмыгает носом. Он никак не может закончить спектакль, все возвращается поговорить, вспоминает вдруг любимую песню «Я начал жизнь в трущобах городских…», поет. Играет?

Одинокий Петлюра в коллекционных одеждах, окрашенных временем, луковой шелухой, заваркой и мочой, в шапочке с круглыми ушками, в мундире неизвестной армии, в неопознанных орденах и медалях выглядит безумным Наполеоном, растерявшим старую гвардию и чувство времени.

Но ведь это на сцене… Здесь быть Наполеоном и командовать Коневым нормально. Но ощущение реальности происходящего не проходит.__

Неформалы и неформат

Андрею Родионову, безусловно, место на сцене. Политехнического он не соберет, но его обязательно нужно видеть и слышать. История — трагедия и фарс, если жанр отстоялся во времени. Если нет, она густое варево, фуза, неформат и неформалы. Москва 90-х набрала в красилке поэта Родионова те самые цвета, без которых это время и эти пространства в нашей культурной памяти существовать не могут, не должны.

Очень хотелось увидеть на сцене рэпера Смоки Мо, неформала нового поколения, чистенького, скромного юношу, если верить фото. Не получилось. Он уехал. В театре не знают куда. Может, вернется…

Зато отличное знание исходного материала Олега Кулика позволяет мне (наконец-то!) восхититься нелегкой работой всех участников одного из событий — виртуозной игры на барабанах. Понимаю, как нелегко было драматургу Евгению Казачкову отказаться от неформата Куликасобаки в пользу Кулика-человека и все его богатые трансформации структурировать вокруг чучел обезьян и людей («Появляется идея делать таксидермированных людей, со швами. Но не просто людей, а звезд, которыми они хотят стать»). Нелегко было посадить на прочный каркас подвижную мысль героя, его эмоции и бесконечные метафоры. Но «Олег Кулик достаточно честно смотрел в глаза своим проблемам», и получилась пьеса. Нелегко было актеру Антону Кукушкину, который, если верить «Газете.ру», не просто сыграл, но «впустил в себя дух Кулика», а в финале его выпустил, превратившись в манекен. Манекен Кукушкина я проглядела, но общая мимика, манера говорить, жестикулировать и думать Кукушкина-Кулика поразила.

Возможно, нелегко было и автору идеи «Человек.doc» Боякову пойти на моноспектакль с актером — «неформат» в рамках проекта, но решительная мимикрия исполнителя в живого и известного залу прототипа оживила традиционный жанр. Предусматривалась ли обратная связь? Не знаю, но по законам театра все тексты Александра Гельмана будут звучать для меня с интонациями Феди Степанова, и молодого Кулика я запомню кудрявым.

Как ни странно, явным неформатом на сцене «человека.doc» выглядел его ближайший родственник «Театр.doc» в пьесе Ольги Дарфи «Смутный объект разведки, или Чистая вата». Не потому, конечно, что это единственный женский проект. И не потому, что на сцене, как правило, присутствовали двое, Дарфи и Усердин, исполнивший все роли, кроме Дарфи. Нарушен был главный принцип программы — Ольга Дарфи была не Ольгой Дарфи, а набором женских персонажей, необходимых для разыгрывания отличных диалогов, сделанных как раз Ольгой Дарфи в технике вербатим.

Играя странную гламурную девицу, Ольга на сцене постоянно переодевалась, может быть, иллюстрируя феминистский тезис о том, что женщина в патриархатной культуре лишь костюм и маскарад. Но тогда примерка реальной судьбы шахидки Заремы к этой девице кажется натяжкой. И, действительно, из этой примерки на сцене мало что получилось. Самоуверенный и неумный персонаж из «Мон Кафе» с тортиком и в Миу-Миу сильно мешал понять, насколько притворяются наивными другие персонажи Дарфи, а в целом ладно скроенная и крепко сшитая пьеса не оставила сомнений в лицедействе автора. Но мы ведь пришли на Дарфи-человека. Почему нам были предложены чистая вата и смутный объект разведки?

Все, что происходит на сцене театра, должно происходить по законам этого театра.

Так что это за театр?

Определенно это театр-ревизия и попытка сделать невозможное, преодолев театральную эстетику прямо на сцене. И, конечно, очередная ревизия понятия «человек». Не апология, не критика, но констатация факта — персональное измерение становится все более востребованным, но все менее персональным. Театр остроумно продемонстрировал нам: «культурный герой» сегодня — это неизбежно ансамбль, команда, хотя одного человека хватает, чтобы описать и даже изменить мир.

Определенно это театр прямого действия, театр-перформанс. Не просто сочетание драматургии с событием в реальном времени, но более радикальные попытки убрать четвертую стену и настоять на театральности самого производственного процесса, на персонажности всех участников действия, включая зрителя. В разговорах о современном искусстве часто можно слышать, что перформансу в театре нечего взять и нечего дать. Так ли?

Наконец, этому жесткому театру не откажешь в почти возрожденческом гуманистическом пафосе. Хотя не стоит обольщаться — не из любого человека можно сделать героя пьесы. Это говорит Евгений Казачков, а ему можно верить.

Справка

ПРОЕКТ «ЧЕЛОВЕК.DOC» создан в копродукции театров «Практика» и «Мастерская». Продюсеры Эдуард Бояков (автор идеи) и Алексей Паперный в соавторстве с драматургами Владимиром Забалуевым и Алексеем Зензиновым. Проект включает 10 спектаклей о культурных героях современности: Александр Гельман. «Последнее будущее»; Владимир Мартынов. «В конце было начало»; Олег Генисаретский. «Внутренняя одиссея»; Олег Кулик. «Игра на барабанах»; Гермес Зайготт. «Удивительное путешествие Гермеса Зайготта в Америку»; Бронислав Виногродский. «Исцеление переводом»; Андрей Родионов. «Красилка поэта Родионова»; Александр Петлюра. «Театр-х..mр на славянский, б…ь, манер»; Ольга Дарфи. «Смутный объект разведки или чистая вата»; Смоки Мо. «Круги на полях». У каждого спектакля есть свой режиссер и драматург, на сцене – сам герой. 20—29 мая состоятся гастроли проекта в Санкт-Петербурге.