Патриотам России, безусловно, греет душу тот факт, что Всемирный экономический форум в Давосе 2013 года продемонстрировал вопиющую интеллектуальную импотенцию не только российских либералов и их политических представителей, но и всего современного глобального управляющего класса.

Глобальный бизнес убедился в неадекватности своей идеологии

Откровенно нелепые «сценарии» развития России, презентованные с помпой, сравнимой лишь с их бессодержательностью, тщетные потуги премьера Медведева дать хоть какие-то характеристики необходимого, по его мнению, России «четвертого пути», его же феноменальное заверение, обращенное к иностранным инвесторам, что в сегодняшней России создатель Google Сергей Брин был бы арестован… Позорный для России перечень убогих нелепостей можно продолжить.

Представители глобального управляющего класса вели себя корректнее и высказывали несколько более рациональные мысли, — но и они продемонстрировали полную неспособность осознать происходящее с современным человечеством.

Их получившие известность высказывания характеризуют уровень фондовых аналитиков, мыслящих исключительно категориями сложившейся глобальной системы. В условиях кризиса этой системы, с неотвратимостью ведущего к ее саморазрушению и замене, подобное мышление оказывается не только недостаточным, но и попросту неадекватным — даже с точки зрения тех узких и заведомо частичных целей, которые оно само перед собой ставит.

Тем не менее, продемонстрировав urbi et orbi исчерпанность либерализма (далеко не первый раз после кризиса 1997–1999 годов) и, вероятно, убедившись в неспособности оного решать его собственные задачи, глобальный бизнес не сумел проявить ни малейшего заметного стремления к поиску альтернатив.

При всей обидности это совершенно естественно: ведь экономическая теория является отнюдь не орудием чистого разума и не объективным средством познания — вне зависимости от желания ее создателей и адептов она по самой своей природе, в силу фундаментальной связи экономики с общественным управлением, служит интересам той или иной значительной группы влияния.

Либерализм как экономическая идеология, при всей своей примитивности и даже пошлости, обладает колоссальной мощью и притягательностью именно потому, что является инструментом самоосознания и реализации интересов ключевого фактора мировой истории этапа глобализации — глобального управляющего класса.

Фундаментальный посыл современного либерализма в отличие от XVIII века заключается в стремлении отнюдь не к индивидуальной свободе и самовыражению личности, но, по сути дела, к обожествлению глобального бизнеса и его интересов. Наиболее значимым практическим следствием является глубоко укорененное убеждение, что национальные государства обязаны служить именно глобальному бизнесу, а если его интересы противоречат интересам национального бизнеса или тем более населения, последние должны последовательно игнорироваться.

Воспринимая весь мир и его изменения с позиций исключительно глобального бизнеса, современный либерализм, разумеется, в принципе не способен осознать исчерпанность исторических перспектив последнего. Ведь загнивание глобальных монополий неизбежно — как ни оттягивай наступление этого момента — приведет к срыву во всемирную депрессию и разделению глобального рынка на разноуровневые макрорегионы, жестко конкурирующие друг с другом за спрос, капитал и другие ресурсы. Распад глобального рынка будет означать уничтожение глобального бизнеса как массового явления, определяющего развитие человечества. Большинство корпораций сохранится, их названия и даже собственники останутся почти прежними, но масштаб их деятельности резко сузится, ограничившись рамками соответствующего макрорегиона, и из глобальных монополий они станут региональными, подпадающими в этом качестве под регулирующее воздействие соответствующих властей.

Глобальный бизнес по определению больше любого государства и потому, стоя над ним, способен de facto (а часто и de jure) добиваться освобождения от какого бы то ни было реального контроля с его стороны.

Сужение масштабов деятельности изменит соотношение сил между крупнейшим бизнесом и национальными (или макрорегиональными, как в случае Евросоюза) властями, создав для последних реальную возможность восстановить его регулирование. И в условиях ужаса глобальной депрессии они будут просто вынуждены выжать из этой возможности все — и даже немного больше.

Таким образом, глобальный бизнес, находившийся на подъеме по крайней мере с послевоенных времен, после Никсона подмявший под себя даже американское государство, уничтоживший своего последнего конкурента — Советский Союз и создавший на его костях принципиально новый субъект истории человечества — глобальный управляющий класс, за последние полтора десятилетия превратился из восходящего в нисходящий, из прогрессивного (разумеется, исключительно с точки зрения направленности развития человечества) — в реакционный.

До сих пор мы видели его загнивание на примере образующих его экономическую базу глобальных монополий. Давос-2013 убедительно продемонстрировал качественно новый этап этого загнивания: неадекватность идеологии глобального управляющего класса, ее бесплодность достигли масштабов, которые не могут не быть очевидными для представителей самого этого класса.

Его реакционность стала наглядной, но для него самого мало что изменилось: его лучшие представители всего лишь еще раз убедились в своей неспособности даже не справиться, а хотя бы просто осознать характер происходящих с ними событий.

Однако никакая беспомощность не отменяет базовых, фундаментальных интересов, и потому глобальный управляющий класс будет отчаянно и неумолимо бороться за них, выглядя не только все более смешно, но и все более страшно. Особенно верно последнее для периферийных, колонизируемых им стран, находящихся, по сути дела, под внешним управлением.

Недаром именно в дни Давоса Госдума приняла в первом чтении Закон о передаче управления резервами федерального бюджета (превышающими 150 млрд долларов) и его долгами на аутсорсинг специально создаваемому для этого ОАО «Росфинагентство».

И неслучайно, вероятно, работа российской секции Давоса закончилась выступлением группы «Ленинград». Экономический постмодернизм, приобретая всеобъемлющий характер, вполне диалектически отрицает своих ключевых носителей — всю гоп-компанию либеральных олигархов.

Региональные альтернативы глобальному тупику

Мир полон парадоксов.

Революционная новизна, как правило, стыдливо прикрывается лохмотьями традиций. И наоборот, призывы «построить новый мир на пустом месте», какими бы искренними они ни были, обычно волшебным образом приводят к воссозданию архаичных форм общественного устройства (как, например, колхозы воссоздали общину, а система оплаты труда в сталинском оборонном комплексе — принципы организации артели).

Мир уже потихоньку начинает, до срыва в глобальную депрессию, разделяться на макрорегионы: как обычно, будущее заранее накладывает на нас свой отпечаток. Характерными проявлениями этого служат формирование «зоны юаня» и то, что из всех стран «Большой двадцатки» только Россия не усилила протекционистской защиты своей экономики после 2008 года. Мир, который возникнет в результате глобальной депрессии, видится сегодня некоторым аналогом возврата к межвоенному периоду с его разделенностью на «сферы влияния» и не просто отчаянной, но и головокружительной, непредсказуемой грызней всех со всеми.

Магистральной тенденцией станет, по-видимому, не возрождение национальных государств, слишком маленьких для образования макрорегионов, мало способных самостоятельно выжить в условиях обострения конкуренции и слишком разнородных внутренне в силу длительной и масштабной миграции, но частичное восстановление старых империй, хотя бы и под новыми вывесками. Наиболее яркими примерами в этом отношении сегодня представляются Китай и Турция.

Национальные государства будут существовать «в тени» новых империй, в рамках конституируемых ими макрорегионов, в разной, но всегда весьма существенной зависимости от ключевых властей соответствующих пространств.

Государства же, не представляющие принципиального интереса для этих новых империй или важные исключительно как места извлечения природных ресурсов, будут неумолимо хаотизироваться и превращаться в зоны, малопригодные даже для примитивного выживания людей. В этом отношении катастрофы Сомали, а затем и Северной Африки с Сирией представляются не столько результатом корыстного умысла и спецопераций, сколько проявлением новой глобальной тенденции.

Разумеется, макрорегионы будут существенно различаться между собой, прежде всего по глубине интеграции, — и конкуренция между ними будет заключаться в том числе и в недопущении слишком глубокой интеграции противника, так как она может привести к его неприемлемому усилению.

Например, макрорегион, стихийно слипающийся в последние годы вокруг России, будет значительно более слабым и рыхлым, чем целенаправленно выстраиваемая и жестко конструируемая объединенная Европа. При этом даже наиболее интегрированные макрорегионы будут иметь несколько внутренних «уровней», подобно тому как Североамериканская зона свободной торговли значительно меньше зоны, которая сохранит доллар в качестве резервной валюты, а еврозона — значительно уже Евросоюза.

Макрорегионы будут отделяться (а порой и отрезаться) друг от друга далеко не только валютными войнами, масштаб и разрушительность которых неизмеримо вырастут по сравнению с современным состоянием, но и прямыми ограничениями торговли при помощи как тарифных, так и нетарифных методов.

ВТО в этих условиях окончательно превратится в инструмент подавления развитыми странами (в первую очередь Запада) своих конкурентов. Его департамент, занимающийся урегулированием торговых споров, и в настоящее время принимает решения, как правило, в пользу развитых стран, ограничивая доступ всех остальных к правосудию. После же срыва в глобальную депрессию он окончательно станет столь же «объективным» — и, по всей вероятности, столь же «авторитетным», — что и Международный трибунал в Гааге.

В конце концов, члены ВТО окончательно прекратят обращать на нее сколь-нибудь серьезное внимание, и эта почтенная еще и в настоящее время организация выродится в хозяйственный аналог позорно беспомощной Лиги Наций межвоенного периода.

Распад глобального рынка, как и в целом погружение в глобальную депрессию, разорвет многие кооперационные связи, на первом этапе резко сократит масштабы производства и приведет к чудовищным бедствиям, которые вынудят резко ограничить демократические права и свободы даже в благополучных странах.

Использование для этого ограничения принципиально различных методов (в зависимости от культуры и уровня технологического развития) — от «мягких» информационных диктатур, использующих технологии коллективного «промывания мозгов», до традиционных полицейских режимов — весьма существенно повысит внутреннюю разнородность человечества.

В глобальной депрессии каждый макрорегион столкнется с необходимостью поддержания уровня жизни граждан, своей промышленной мощи и обороноспособности. Это будет серьезный вызов, так как производство драматически примитивизируется, причем не только из-за распада кооперационных связей, но и в силу сокращения масштабов рынка сбыта большинства видов продукции, что означает сокращение глубины традиционного разделения труда и, соответственно, уничтожение ряда сложных технологий, требующих для своего сбыта глобальных рынков.

Первичное падение технологического уровня представляется неизбежным — его генеральную репетицию мы в схожих обстоятельствах пережили на руинах Советского Союза в 90-х годах.

Некоторые макрорегионы не справятся с этим вызовом, не смогут остановить деградацию и будут частично поглощены своими более успешными конкурентами, а частично хаотизированы. Однако некоторые макрорегионы, вероятно, смогут найти выход из положения при помощи освоения принципиально нового типа технологий, блокируемых сегодня разнообразными монополиями.

Эти технологии, по сути, отрицают своим существованием жесткую рикардианскую обусловленность технологического уровня (с точки зрения задач, которые решал Рикардо, — уровня богатства) глубиной разделения труда. Сочетая за счет своего межотраслевого характера высокую производительность с простотой и дешевизной, они являются порождением совершенно нового этапа научного и технологического развития человечества, наступившего, как обычно, совершенно внезапно как для включенных в процесс исследователей, так и для досужих наблюдателей.

Этот этап характеризуется отнюдь не ставшим привычным нам усложнением картины мира за счет наработки все более локальных, частных знаний. Напротив, его содержание — кардинальное упрощение картины мира за счет объединения и обобщения разрозненных узкоспециализированных достижений.

Переход, пусть даже заведомо частичный и гарантированно неполный, от анализа различных фрагментов окружающего мира к синтезу полученных знаний, вероятно, временно, но позволит достичь новых технологических высот (и, что немаловажно, восстанавливать прежние достижения) даже в условиях глобальной депрессии.

Эти условия характеризуются значительно меньшими по своим масштабам рынками, с меньшей глубиной специализации (то есть разделения труда), с меньшим масштабом и качеством как образования, так и в целом систем, занятых производством человеческого капитала.

Значительная часть сверхпроизводительных, но при этом относительно простых и дешевых технологий была наработана еще в советском ВПК, что дает естественные стартовые преимущества России и разрабатывающему ее богатства Китаю. Однако понятно, что эти стартовые преимущества могут и не быть реализованы, и тогда наработки советских специалистов и их российских продолжателей будут реализованы более гибкими управляющими структурами, которые частью сохранятся, а частью сложатся заново в США и Евросоюзе.

Требования к России: конкуренция на коленях

Задачи России в условиях глобальной депрессии феноменально просты: формирование и развитие своего макрорегиона с максимальным использованием его собственных ресурсов. Развитие за счет внутреннего рынка — универсальное правило выживания в депрессии: никаким иным образом нельзя накопить потенциал для попытки осуществления экспансии на внешние, внезапно закрывшиеся в результате срыва в депрессию рынки.

Россия будет вынуждена решать эту задачу в уникально невыгодных условиях.

На раннем этапе внешнего и внутреннего кризисов сохранится современная ситуация мягкого внешнего управления, вызванная выводом критически значимых активов правящего класса (от денег до детей) за рубеж. Это не только делает правящий класс уязвимым перед сознательным давлением со стороны конкурентов, но и, что значительно более важно, способствует размыванию его самосознания: его представители управляют Россией исходя из интересов не столько своего имущества на ее территории, сколько своего имущества на территории ее стратегических конкурентов.

Разумеется, ужесточение конкуренции и разделение мира, вызванные срывом в глобальный кризис, ужесточат противоречие между интересами правящего класса и его общественной функцией и, вероятно, приведут к утрате им своего влияния на Россию.

Однако этот процесс будет разрушительным, — как в силу естественного сопротивления правящего класса (благодаря которому единое в своих интересах и самосознании большинство российского общества до сих пор не обрело не только своего политического представительства, но даже и простого политического выражения), так и в силу вынужденной реализации им враждебных России интересов.

В результате к тому времени, когда российское общество получит, наконец, возможность обретения политической власти над собой и выражения своих интересов при помощи государственных механизмов, и страна в целом, и население будут находиться в значительно худшем состоянии, чем сейчас.

В частности, значительная часть международных резервов, вложенная в иностранные ценные бумаги в целях (в том числе) поддержания западной финансовой системы, обесценится из-за глобальной депрессии.

Поэтому, какие бы колоссальные резервы и ценой какой бы чудовищной деградации ни накапливала Россия вчера и сегодня, — в критических условиях они нам не помогут. Их реальная функция, насколько можно понять, не имеет ничего общего с официально декларируемой: как честно признал вице-премьер Дворкович, Россия должна платить за финансовую стабильность США. И она — добавлю от себя — будет продолжать это делать, пока власть над ней удерживает современная правящая тусовка. Понятно, что преображение и возрождение России требует реализации простых и логичных задач, и прежде всего — модернизации инфраструктуры. Неминуемое при погружении в глобальную депрессию удешевление сырья поставит крест на идеологии «энергетической сверхдержавы» (о которой и так стараются не вспоминать после начала «сланцевой революции» в США) и создаст реальную возможность ее переработки в идеологию «инфраструктурной державы».

Понятно, что модернизация инфраструктуры требует оздоровления государства (так как коррупция и произвол монополий, как экспериментально доказано в последние годы, не позволяют сделать ничего серьезного) и резкого увеличения его присутствия в экономике. Ведь частный бизнес в силу масштабности и долгосрочности таких проектов в принципе не способен ни осилить их, ни даже заинтересоваться ими.

Понятно также, что доработка и освоение новых (даже простых по своей сути) технологий требует как минимум массового качественного образования, то есть восстановления, по крайней мере частичного, социальной сферы, а также нормальной трудовой мотивации (что значит и восстановление общественной морали). Вынужденная модернизация инфраструктуры определяет облик и структуру занимающегося ею общества весьма жестко, — тем более что заниматься ей предстоит в без всякого преувеличения бедственных условиях.

Безденежье, разруха, глубокая дебилизация (и в целом деградация) общества, разрушение инфраструктуры и жестокие межэтнические конфликты (вызванные в том числе попытками этнических мафий прийти к государственной власти), — вот вполне объективные условия, в которых нам предстоит восстанавливать Россию после срыва мира в глобальную депрессию. Это требует не только заблаговременной проработки необходимой стратегии и сколачивания политико-управленческих команд (без которых наша цивилизация вполне может погибнуть и из состояния «дальневосточной Европы» перейти в положение «Северного Ближнего Востока»).

Это требует предельно ясного понимания главного противоречия сегодняшнего и завтрашнего этапов развития человечества, которое будет всецело определять как его характер, так и наших противников и союзников.

Противоречие данное, впрочем, представляется простым и самоочевидным: между глобальным бизнесом сегодня и крупным бизнесом, в который он превратится завтра и который будет всеми силами рваться из макрорегионов обратно на глобальные позиции, с одной стороны, и человеческими обществами, объединенными своей культурой и привязанными к своей земле, с другой.

На операциональном уровне — между людьми, считающими, что государство должно служить глобальному бизнесу, и теми, кто уверен, что оно должно служить своему народу.

Между либеральными фундаменталистами и всеми остальными, несмотря на их порой патологическое разнообразие.

Указанное противоречие дает нашей Родине хороший шанс даже в самых ужасных внешних и внутренних обстоятельствах.

Патриотический интернационал

Глобальные монополии и их либеральная обслуга категорически отрицают любое обособление от глобального рынка, и в первую очередь обособление, закрепленное государственными институтами. Поэтому они являются не просто эксплуататорами, но и кровными врагами всякого общества, стремящегося к развитию и росту благосостояния: эти процессы должны быть исключительной привилегией самих глобальных монополий и обслуживающих их «эффективных менеджеров».

Остальная же человеческая масса приговорена их неумолимой коммерческой логикой к деградации и утилизации в их персональные и корпоративные богатства.

На фоне этого неукротимого людоедства теряют значение разногласия и даже противоречия предшествовавших эпох — примерно так же и по тем же причинам, по которым они теряли значение в гитлеровских концлагерях.

Левые и правые, атеисты и фанатики, националисты и интернационалисты, евреи и антисемиты, интеллектуалы и гопники равно не имеют никакой самостоятельной ценности перед всесокрушающим катком глобального бизнеса и равно рассматриваются им не более чем как полуфабрикат для извлечения прибыли.

Общий враг, причем сознательный, последовательный и органически не способный к каким бы то ни было компромиссам, создает естественную почву для объединения против него.

Содержанием мировой истории ближайшего десятилетия станет национально-освободительная по своей сути борьба самых разных народов за свой реальный суверенитет, против «железной пяты» глобальных монополий.

Общность интересов в этой борьбе создает основу для парадоксального союза патриотов разных стран, в том числе и конкурирующих друг с другом. Ведь, соперничая, они в силу своих патриотических взглядов все же не отрицают права на существование друг друга, в то время как глобальный бизнес считает чудовищным извращением любое обособление какого-либо общества от его разрушающего (на сегодняшнем этапе развития человечества) влияния.

При всей парадоксальности нечто подобное бывало даже в относительно недавней истории. Оставив за рамками антигитлеровскую коалицию в силу как очевидности, так и исторической скоротечности этого примера, вспомним, например, «Священный союз» — объединение монархий Европы первой половины XIX века в общем противостоянии сначала Наполеону, а затем тогдашней революционной волне.

При всем цинизме, с которыми европейцы эксплуатировали романтизм Николая I, «Священный союз» деятельно и эффективно отстаивал фундаментальные монархические принципы. Своими частными интересами жертвовала не только Россия, но и — иногда — некоторые европейские участники «Союза» (хотя бескорыстное служение этой идее и привело Николая I к личной и государственной катастрофе в Крымской войне с укрепившимися благодаря его помощи союзниками).

Современным аналогом «Священного союза» может стать БРИКС.

Постмодернистски анекдотическое появление этого объединения, «для красного словца» выдуманного фондовым аналитиком на основании случайного кратковременного сближения формальных параметров, не должно заслонять от нас длительности его существования и возникших в этой первоначально придуманной структуре серьезных партнерских отношений.

БРИКС оказался устойчивым объединением и даже включил в себя Южную Африку именно потому, что в него вошли страны, способные к самостоятельному развитию и не принимающие в силу этого либеральную идеологию глобального бизнеса. Даже самые компрадорские элиты этих стран готовы сотрудничать с глобальными монополиями лишь на правах младших партнеров и совершенно не согласны на желательное для тех (просто в силу стремления к максимизации прибыли) бесправное положение младших менеджеров.

Это не просто столкновение корыстных амбиций — это обособление в пока еще едином глобальном рынке весьма значительных кусков, которые оказываются не по зубам даже могущественному глобальному бизнесу.

Это слабые и не сознающие себя, но тем не менее достаточно стойкие и уже нащупавшие друг друга зародыши будущего, которые в совокупности, несмотря на всю глубину различий между ними (а отчасти, возможно, и благодаря ей), способны оказать определяющее влияние на формирование новых правил игры и в целом архитектуры мира после его срыва в глобальную депрессию.

***

Перспективы неутешительны, но человеку по природе свойственно переживать и бояться.

Мы принадлежим к поколению, которому выпало переживать и бояться не фантомов и эгоистических мелочей вроде воспетого ранним Маяковским гвоздя в сапоге, а действительно колоссальных катаклизмов, которые изменят облик не только наших стран и народов, но и всего человечества.

В определенной степени это историческая удача и, как бы дорого нам ни пришлось платить за нее, будем помнить: если бы предстоящих нам кошмаров не случилось, мы все равно страдали бы и переживали — вот только по несравнимо менее значимым причинам.

Нам придется прожить свою жизнь всерьез: постараемся же сделать это достойно.

Другие материалы главной темы