Джоан Роулинг. Случайная вакансия. Casual Vacancy. М.: Иностранка, 2013. 576 с. Перевод с английского Елены Петровой.

 

Книга знаменитого автора бестселлеров о Гарри Поттере документально честна и безжалостна. История игрушечного английского городка Пэгфорд закольцована смертями: полного сил, обаятельного и добросердечного Барри Фейрбразера, члена местного совета, и его любимицы ученицы, подростка из неблагополучной семьи. Два главных персонажа книги, они скрепляют хронику драматических, а то и трагических событий, разворачивающихся под пером удивительной рассказчицы Джоан Роулинг. «Запутанная сеть отношений», как называет происходящее в Пэгфорде и его окрестностях сама Роулинг, связывает шестнадцать членов городского совета, их домашних, соседей и знакомых.

Автор знает, о чем пишет: созданный ею благотворительный фонд «Лумос» помогает детям из нуждающихся семей. Картина жизни городка выдержана в приглушенной гамме, промышленный серый цвет определяет настроение первого магловского романа Роулинг, без всякой магии извлеченного ею из «бесформенной груды горя». Автор умело и деликатно ведет по закоулкам судеб своих героев, выстрадав некое подобие катарсиса — вроде доказательства от противного.

Она замечает всепоглощающую «алхимию брожения, которая начинается с крошечных пузырьков и ведет к необратимым переменам». Так всходит густое тесто книги, замешенное на знании и сострадании, очищенном от сантиментов. Поводом к брожению служит образовавшаяся со смертью Барри Фейрбразера так называемая «случайная вакансия» в совете.

Цитата из Уильяма Батлера Йетса еще четче наводит фокус на резкость восприятия, помогая лучше разглядеть и саму писательницу: «Невыразимая жалость спрятана в сердцевине любви» (переводчик переводит чуть иначе: «в сердце»). Похоже, что деградация, которую Роулинг определяет как «ощутимое проявление невежества и лени», политкорректность и расовая толерантность, ответственность власть имущих, распад семейных ценностей, вечная проблема отцов и детей — все эти вызовы, актуальные далеко не для одной Англии, где-то и впрямь неподалеку от ее сердца.

Кейт Аткинсон. Человеческий крокет. Human Croquet. СПб.: Азбука, 2013. 416 с. Перевод с английского Анастасии Грызуновой.

Новая книга Кейт Аткинсон, традиционно переведенная Анастасией Грызуновой, обходится без привычного детектива Броуди и его расследований. К чему детективы с уликами, если большей частью события романа разворачиваются в воображении и памяти. Прежде у Аткинсон исчезали малютки, теперь куда-то запропастилась мать двоих детей, и те пытаются восстановить ее образ по какой-нибудь детали, эксцентрической и наверняка воображаемой. В ожидании ее шагов. Изобел — 16, у нее есть младший брат. На дворе всего-то 1997 год, но Аткинсон начинает издалека, как будто собирается пересмотреть всю версию творения. Ее книги предлагают собственную космогонию, люди в них слишком нежны, чтобы быть продуктами обычной эволюции. Перебрав ядра гелия, атомы и эоны космического газа, Кейт Аткинсон призывает в свидетели основоположника библейской хронологии, ирландского архиепископа Джеймса Ашера, выяснившего в 1650 году, что Бог сотворил Небо и Землю субботним вечером, 22 октября 4004 года до н. э. Эта устойчивость помогает справиться с последующими нестабильными моделями существования. От раскаленного газа и шершавого реликтового леса Аткинсон переходит к мифу, эльфам, Шекспиру и отчасти Льюису Кэрроллу. Слегка архаизированный слог Аткинсон, всячески поддержанный переводчицей, чуть придерживает этот семимильный шаг через время. Если это и детектив, то тщательно задрапированный. Освободи его от невесомых слоев, и единственной загадкой, ради которой затеян «Человеческий крокет», останется способность человека сжиться с отсутствием кого-то любимого. Прекрасными побочными эффектами книги — они же призы — становятся «джем цвета темного янтаря и растаявших львов», ощущение, что люди в процессе жизни растворяются, «стирают себя», и иное литературное счастье, ради которого имеет смысл читать эту книгу.

Терри Пратчетт, Нил Гейман. Благие знамения. Good Omens. М.: Эксмо. 2012. 512 с. Перевод с английского Маргариты Юркан.

Еще одна встреча с преподобным Джеймсом Ашером, автором «Анналов Ветхого и Нового Заветов», состоится в книге, где конец света близок, поэтому возраст земли нуждается в более тщательных вычислениях, чем творение Земли и Неба в 4004 году до Р.Х. Пратчетт с Гейманом представляют дело так, будто шутки по поводу апокалипсиса куда как занимательнее сопряженных с ним страхов. Юмористическими репризами нашпигованы наблюдения и диалоги ангела Азирафаэля и демона Кроули, долго курировавших человечество и сошедшихся на почве человеческих же слабостей. Потакая им, авторы готовы рассмотреть обоснованность апокалипсиса со всех точек зрения, и, пожалуй, их остроумие не всегда справляется с таким объемом. Впоследствии Нил Гейман достаточно изучил вопрос исчезновения богов на примере скандинавского Одина и американского Элвиса, чтобы щелкать тему конца света белочкой. Разумеется, под концом света понимается исключительно светское мероприятие, далекое от христианского освещения вопроса. Авторы опубликовали эту нахальную мистерию в 1990 году, благодушно пародируя почти забытый ныне фильм «Омен» и обывательскую страсть всюду видеть сатану или, по крайней мере, его отродья, отмеченную еще Льюисом в «Письмах Баламута». В целом фантасты соблюдают традицию, даже скромно салютуют Честертону в эпиграфе и не высматривают в конце света туннели сарказма. Десять лет спустя Терри Гиллиам, широкая натура, взялся экранизировать книгу, но дальше сценария дело, как водится, не пошло, а мог случиться любопытнейший прецедент экранизации литературной пародии на фильм.

Эрленд Лу. Фвонк. Fvonk. СПб.: Азбука, 2013. 224 с. Перевод с норвежского Ольги Дробот.

В Берлинском зоопарке носорог топчется по траектории бесконечности, знай, вытаптывает вытянутую «восьмерку». То же и персонажи Эрленда Лу, премьер-министр Норвегии, а попросту Йенс, и падший нравом Фвонк, бывший чиновник общества спортивной ходьбы, подружились, смешали кровь и теперь ведут лыжню по огромной остроконечной восьмерке, ощущая тесноту и безысходность. Ее рисунок для наглядности украшает форзац с нахзацем. На самом деле, это важный график норвежских экономических показателей, но какая разница, если у Лу все превращается во фрагменты мультфильма, а героям книжки здорово бы подошло быть рисованными человечками в манере раннего Федора Хитрука. Книжки Эрленда Лу, работающего в жанре наивно-удивленного комизма, очень хорошо описывают испорченных детей с бородами, а еще лучше — с приклеенными бородами. Главное, не относиться к этим произведениям, как к исчерпывающим описаниям вселенной. Естественная среда обитания этого романа — депрессия и паранойя, и никакого Брейвика, в общем, для понимания ситуации не нужно. Но тем

не менее это свежая книжка, написанная в затылок Брейвику, и оттого еще дальше уходящая в направлении рисованного горизонта, где двое пожилых дядек увлечены совместными играми с детским конструктором, поедают мороженое, ищут лигров (помесь тигра и льва) в зоопарке и раздвигают тесноту, как умеют.

Вадим Левенталь. Маша Регина. СПб.: Лениздат, 2012. 224 с.

Обложка этой книги обманчива: за сентиментальным рисунком скамейки под фонарем, в осенних листьях, с разлетающимися бумагами скрывается текст нервический, жесткий, следующий за персонажем, но и склонный к дистанции, подобно меловым рисункам в «Догвилле» Ларса фон Триера. Звуковой рефрен романа — каторжный стук ножей по деревянной доске, крошащих пищу в салаты. История одаренной провинциалки Маши, носящей фамилию Регина с напрашивающимся на второй слог царственным ударением, нарезает спираль вокруг неистребимой животности в человеке, иссушает и промораживает эту животность логикой, творчеством, аскетизмом, волей. Но расстояние до помрачающего быта, до маловыносимых обязательств теплокровных существ друг перед другом лишь сокращается. Мария Регина, с некоторых пор известный европейский кинорежиссер, как будто производит смыслы и незаурядные, по версии рассказчика, образы. Картинкам этим на бумаге и пленке посвящены пространные, во всяком случае, экспликации. В сущности, увлекательная безделица — сочинять и тут же разъяснять воображаемое кино. Но даже не самый щепетильный отечественный кинокритик, безбожно воспевающий хилый авторский фейк, претенциозную фальшивку, распознает, что рассказчик ненадежен, что слава Региной раздута на безрыбье, что культурологические отсылы и сцепления, вся механика ее творчества — суть от отвращения, от несытых амбиций, голодного ума, усталой несвободы, едва ли не пародия. Поэтому и умное, захватывающее чтение, что рассказчику нет веры. Так бывает, когда персонаж — изверг и немного дурак, а намерения его понятны, простительны и, в общем, симпатичны. Автор не столько рассказывает о событиях жизни Марии Региной, ничуть от нее не отступая, сколько пытается вскрыть то, что происходит за первым, вторым, третьим слоями житейской хронологии и антропологии. Таких текстов сегодня, в общем, не водится. Структура счастья, о которой Вадим Левенталь пишет, что она проста, как круглый блин, и неразрешима, как квадратура круга, сообщается всеми сосудами с грубой материей, с мясом каждодневного человеческого существования, прокручиваемым Левенталем меж словесных жерновов. Еще роману никак без перипетий с географией, по очевидным причинам кинорежиссеру лучше работается в Европе. Впрочем, «экзистенциальный холод» родины, бодривший еще Бродского, Маша чувствует в любой точке планеты, потому что она всюду — в России. Жаль лишь того, как стерт образ Санкт-Петербурга в его традиционной мистической бесплотности, и как ухабисто от скрытых цитат с парафразами. Возможно, из этой фальши прочтения города, из самой уверенности в необходимости прилежного чтения питается и самообман героини. Вероятно, Регина — это воплощение мнимой доблести, пошлости, понятой как гениальность, фигура белого рыцаря на чахлой лошадке, Мальбрука в походе. Таков классический трагикомический герой, нацеленный на эксклюзивное, если позволите, рандеву с судьбой, а угодивший в чужой ветхий миф, как один немецкий студент под стекло. Пожалуй, этот разлад, ряд диссонансов внутри текста, и будет его неразменной ценностью. Кстати, есть ведь уже «Анна Снегина». Почему бы не быть «Маше Региной»?