Кормак Маккарти. За чертой.
The Crossing. СПб.: Азбука, 2013. 560 с. Перевод с английского Владимира Бошняка

В СССР его книги публиковали бы в серии «Мастера современной прозы», потому что после Мелвилла и Фолкнера он и есть главный американский мастер вести историю насилия, вестерна и фронтира напрямую от Адама. Но в те годы его мало публиковали даже на родине. Теперь в свои 80 лет Маккарти награжден премией «За гениальность», премией Сола Беллоу, Национальной книжной премией, Пулитцеровской премией, не раз экранизирован, в том числе и братьями Коэн — «Старикам здесь не место». Это великий старик, пишущий так просто и легко, словно веточкой в пыли. «За чертой» — это середина «пограничной трилогии» Маккарти, начатой в 1993 году романом «Кони, кони», у нас опубликованным, и завершенной в 1998-м романом «Города равнин». Это подробное путешествие, разбитое на несколько глав, проделанное разными людьми, но оказавшееся единым целым. Персонажи, двигаясь по прерии, через перевалы, по памяти, за черту, дышат в затылок самой реальности, но постичь и увидеть ее всю целиком не могут, пока путешествие не окончено. Потому что человеку не дано видеть того, из чего сделан мир. Писатель рассказывает про эти тонкие материи ясно, без обиняков, как описывает седла, хибары, скот, утренний водопой. Все путешествия для него — это путь устрашающих потерь и поиск Бога, пусть каждая дорога выглядит по-своему. В книге это странствие мальчика, волка и коня в горы. Это поход братьев-подростков в Мексику за украденными лошадьми. Это путь, приведший разносчика почты, потерявшего семью в землетрясении, в необитаемую деревню. Это возвращение ослепленного повстанца с гражданской войны. Все, что в голливудском вестерне остается за скобками, у Маккарти показано под лупой, а если речь ведется о вещах далеких, как небеса, то и в телескоп. Охотничий капкан и угли в кострище наводят его на размышления о расстоянии между человеком и миром, о непознаваемой и несократимой дистанции между нами и нашими представлениями о себе.

Евгений Марголит. Живые и мертвое. Заметки к истории советского кино 1920–1960-х годов.
СПб.: Сеанс, 2012. 224 с.

Ни одна книга по истории кино до сих пор не стала универсальным ключом к истории страны. Теперь такая книга есть, и она точнее и чище ловит не только исторический, но и бытийный процесс, чем фундаментальные труды специалистов-историков. Не потому только, что у ее автора абсолютный слух, какой бывает у музыкантов и врачей милостью Божьей. Не потому, что советская история постигается посредством замечательного инструмента, посредством искусства. Важно то, что наблюдая историю кино, Евгений Яковлевич Марголит обращается к устройству живых душ, характеров, к идее становления и ее проекциям в историческом ландшафте. Это становление личности, становление героя через преобразование, через слом иерархий, через всечеловеческое единение, становление взгляда на человека, то есть новой оптики. Наконец, идея становления как непрерывного тока жизни, электризующего и революционизирующего век, идея становления бытия в каждой подробности каждого мига. Именно эта идея образует онтологический фундамент умозаключений Марголита. Этот скромно названный «заметками» труд абсолютно принципиален для современной киномысли и исторической мысли и является первым системным пособием по истории советского кино от Эйзенштейна, Довженко и Барнета до Шпаликова, Шукшина и Хуциева. Он и в самом деле состоит из статей, написанных в разное время для разных изданий и сборников, две из них — в соавторстве с М. Киреевой и В. Филимоновым, и содержит очень конкретные, очень предметные, полнокровные и необыкновенно заразительные разборы фильмов 20-х, 30-х и вплоть до оттепельных 60-х годов. Из них-то и вырастает целостный и яркий образ и «пасынков империи», и самого времени, не разорванного правителями и катастрофами, но напротив, единого, образ эпохи, органически обеспеченной будущим из каждого своего прошедшего периода. Книга откроет читателю немало имен, которые стоит знать и которые выпали даже из киноведческого обихода. Имена же всем известных ремесленников и гениев кино помещены в талантливый контекст, отнюдь не ограниченный тенью Левиафана — государства с его тотальным контролем. Дело в том, что книга Марголита, посвященная советскому кинематографу, выходит в революционный русский космос с его утопиями и атлантидами, христианством и язычеством, братством и братоубийством, карнавальной невесомостью и народным почвенничеством, патриархальным кругом природного бытия и личностью в единственном числе, в историческом спряжении, перед лицом выбора.