Осип Мандельштам. Сонные трамваи СПб.: Вита Нова. 2012. 72 с.

На двух с половиной китах держится это издание: имя поэта, русский авангард в преломлении художника Веры Павловой и счастье родителей почитать ребенку, наконец, не Барто, а Мандельштама, а уж если дети читают сами, то и все три кита. Знай, поясняй, что такое «примус» или «настоящий гривенник блестящий». Детские стихи Осипа Эмильевича, написанные в 1925–1926 годы, представлены в полном составе. Статья Дмитрия Северюхина рассказывает, как Мандельштама иллюстрировали его современники: Мстислав Добужинский, Николай Лапшин, Борис Эндер, Владимир Изенберг. Цикл иллюстраций Веры Павловой сложился в конце восьмидесятых годов прошлого века перед столетним юбилеем поэта и публикуется впервые. Детские стихи Мандельштама Вера Павлова иллюстрирует без придыхания, но с известной, едва ли не романтической дистанцией по отношению к эпохе, используя ее приметы, как декоративные элементы. Здесь нет острой характерности, как у Добужинского. Художник соотносит стихотворения не с внутренним временем поэта, а с образом века, сложившимся из колорита Петрова-Водкина, из опрокидывающихся улиц и убегающих городов Михаила Ларионова и Дзиги Вертова. Так что вместо примуса мстится мир, покатившийся кубарем, припустивший вскачь. По страницам наискосок несутся буквы вывесок, накреняются строения, лошади и дворники парят в невесомости, как то прилично персонажам Шагала. Ритмический будетлянский рисунок сменяется райком, и все это целостный мир, не распадающийся на цитаты. По этим улицам слона водили, а вот теперь лошадка-качалка несет всадника лет восьми, как в золотом детском сне. Стилизации Веры Павловой сами по себе — большое искусство книжной графики. Стоит вспомнить ее работы к Ремизову «Посолонь», вдохновленные русским модерном, или акварели усадебного быта в «Детском альбоме». Что касается стихов, то детское измерение не добавляет Мандельштаму особой стереоскопии, и ясно, что дальше детям посчастливится Осипа Эмильевича открывать наново. Примерно так взрослые открывают для себя «Анну Каренину», перечитывая роман через 15–20 лет после детства.

Екатерина Борисова. Счастливый конец М.: Студия «4+4». 2012. 152 с.

Одна из самых важных книжных премьер года — переиздание сказки «Счастливый конец»: в твердом переплете с матовой ламинацией и тиснением разноцветной фольгой, в увеличенном формате, с новыми версиями иллюстраций и рисунками, не попавшими в первое издание книги 1967 года, а главное — с печатью по оригиналам. Благодаря требовательным издателям у книги чудесное приобретение: Александр Георгиевич Траугот нарисовал для форзаца и нахзаца карты двух измерений книжки — сказочного мира и мира Веснушки. Волшебная сказка в интерпретации легендарных художников Трауготов акварельно чиста и изящна. В палитре преобладает холодный зимний свет во всем разнообразии своих оттенков, он создает ощущение хрупкости, зыбкого баланса на грани повседневности с ее бессонницей и скукой и выдумки, где у Бессонницы клубок и спицы, а Скука празднует именины. Эта холодность зачастую разбавляется солнечным желтым и рассветным розовым цветами, и тогда тонкий волшебный слой вытесняется настойчивым и колоритным бытовым. Он мил, как жена Людоеда, забавен, но и опасен, как всякий быт в циклопических объемах. С миром Трауготов расстаться не под силу, недаром книгу помнят уже полвека и гоняются за ней по букинистам. Поэтому короткое и особенно внезапное слово «конец» располагается на отдельной странице в компании персонажей, не особо церемонящихся с этим не самым приятным словом, лишь иногда бывающим «счастливым». Венчает его заключительным вензелем знаменитое «ГАВ», включающее имена всех Трауготов — отца, Георгия Траугота, и братьев Александра и Валерия.

Кстати, громадье нового формата соответствует фокусу из самой сказки: «Тетушка выронила сверток, и он, упав на пол, стал расти, расти, пока не сделался огромной книгой. Буквы на переплете, вспыхивая разноцветными огоньками, сложились в надпись: «Волшебные сказки».

Алексей Толстой. Золотой ключик, или Приключения Буратино СПб.: Вита Нова. 2012. 20 с.

Звездный занавес на форзаце обещает великолепный спектакль, и почти объемные акварели Латифа Казбекова исполняют обещанное. Он ведет сквозь сказку как через ряд театральных мизансцен, где главное внимание — артистам, их пластике. На полосных навылет иллюстрациях все персонажи прежде всего создания эмоциональные, полно выражающие свои характеры в уловленной Казбековым мимике и жестах.

Все чувства мастерски и тонко написаны на их лицах, и мелкость души, и широта натуры, даже если речь идет о коте, лисе, петухе, пуделе и черепахе. Роскошь цвета, композиционная свобода позволяют художнику выразить свое видение старой сказки, пусть оно и не совпадает с привычными образами Владимирского или Каневского. Ученик Валентина Курдова, Казбеков рисовал сказки с персонажами-животными, но при этом его невозможно назвать анималистом. Он создатель превосходных портретов. Классикой признаны его иллюстрации к «Сказкам дядюшки Римуса», известные не менее рисунков Калиновского. «Вита Нова» представила грандиозный спектакль с традиционным для этого издательства тщанием и достоинством: большой формат, прекрасная бумага теплого сливочного оттенка, забранный в рамку текст.

Карел Чапек. Большая кошачья сказка М.: Астрель. Планета детства. 2012. 184 с.

Карел Чапек в художественной интерпретации Светозара Острова — это мало с чем сравнимое удовольствие, гремучая смесь гротеска, веселой иронии и доброты. Сказать, что персонажи Чапека немного бестолковы, значит, ничего не сказать. Их главное свойство — волшебная обыкновенность. Изданные в 1932 году, эти девять сказок рассказывали о современном Чапеку мире с докторами, полицейскими и почтальонами, которым неожиданно является сказочный дух, и неизвестно для кого это большая травма — для пана чародея и русалки или для пана шофера.

У Бенедикта Сарнова есть мемуар, как редактор вычеркивал из сказки Чапека ругательства, которыми награждала разбойника Мерзавио встречная дама:

«Ах ты антихрист, ах ты бандит, безбожник, безобразник, башибузук, ворюга, взломщик, висельник, ах ты грешник, головорез, грубиян, ах ты грабитель, дармоед, ежовая голова, еретик, живоглот, ах ты злодей, зверь, ах ты Ирод, изверг, идол, ах ты Каин, кровопивец, каторжный, ах ты лентяй, лодырь, людоед... Ах ты Махамет, мракобес, негодник, нехристь, нахал, оболтус, озорник, ах ты преступник, паршивец, плут... поганец, пустопляс, пропащий человек, разбойник и Ринальдо Ринальдини, сатана, тюремная птица, трус, тигр, татарин, турок, тиран и уголовник!..»

Но вот что писал о богатстве языка сам Чапек, большой изумительный писатель калибра Чехова и О'Генри: «Когда я вижу маленьких детей от четырех до пяти лет и старше, то меня поражает в них невероятная интенсивная потребность в языке. Как они любят слово, как счастливы, когда находят новое слово. Я думаю, что поэтому детская книга должна быть написана самым богатым, самым прекрасным языком. Если ребенок возьмет из детства мало слов, он будет мало знать их всю жизнь. Это для меня является проблемой детской литературы».

В новом издании разноцветные буквы, из которых складываются названия сказок, не в силах стоять смирно. Жирный кот с развесистыми усами вольготно развалился на страницах «Большой кошачьей сказки». В рифму к нему не менее усатые сыщики Ловичек, Хватачек и Держичек. У Светозара Острова даже курица из «Птичьей сказки» роскошна, как яйцо Фаберже. Лягушкам в полосатых панталонах, будь у них канотье — в самый раз в мюзик-холл. Изящные насмешливые заставки и полосные иллюстрации с искрометными цитатами подтверждают, что со времен Йозефа Чапека, брата Карела Чапека и его первого иллюстратора, сказкам найдено очень адекватное изобразительное решение. На обложке вся неуемная веселая катавасия собрана Светозаром Островым как на гербовом поле, и обложка, кстати, удачно напоминает серию «Золотая библиотека «Малыша». Ну и в мелкой пластике — трубки, шляпы-котелки, карты — явлен буквальный джентльменский набор двух остроумных людей, которые отлично поняли друг друга.

Спиридон Вангели. Чубо из села Туртурика СПб.: Речь. 2012. 112 с. Спиридон Вангели. Приключения Гугуцэ СПб.: Речь. 2013. 144 с.

Издание книг с иллюстрациями Бориса Диодорова, нарисовавшего Винни-Пуха и Нильса с дикими гусями, единственного российского обладателя Золотой медали Андерсена, требует полиграфического чутья и такта. Два тома сказок Спиридона Вангели, которые без натяжки можно назвать стихотворениями в прозе, исполнены молодым питерским издательством «Речь» в подкупающе классической традиции. Обстоятельные, сложно устроенные цветные офорты, на которых живут маленький Гугуцэ и все-все-все, взяты в рамки на сером паспарту, гармонирующие с просторными полями текста. Вид заснеженного молдавского села, которое запросто можно укрыть одной подросшей шапкой, на форзаце и красочные заставки размером с надышанный на заиндевевшем окошке квадратик, что предваряют каждую миниатюру, создают впечатление зимней сказки. Но у Вангели все времена года — источник поэзии, и все существа — люди, звери, цветы у него заодно, и яблоки — добрые, как луна на небе, и среди зимы под шапкой наступает весна, совсем как в сказках архангельского писателя Степана Писахова про деревню Уйму. Все это хочется рассматривать и даже очутиться внутри, а один мальчик написал писателю: «Я сам хочу быть Гугуцэ. Вы мне разрешаете?» Мальчик Гугуцэ, ударение на второй слог, если кто споткнулся, появился в 1966 году, раньше, чем Чубо. В «Чубо» больше оторванности от земли, на которой крепко стоит мужичок с ноготок Гугуцэ. Кстати, и прозвище мальчика Чубо буквально переводится как «мальчик-сапожок», то есть молдавский мальчик-с-пальчик. Мир его населен не только односельчанами, но и откровенно сказочными персонажами: похожий на гнома Мельничный Дядька, снежные мальчуганы, облачко Гаврилка, девочка-дюймовочка Гиочика, говорящая на подснежном языке. Гиочел — по-молдавски подснежник. Кто бы ни переводил книжки Вангели, Валентин Берестов или Юрий Коваль, они сохранили чудесную музыкальность молдавской речи, названий, имен, сберегли этнографические диковины. Соответственно, в «Чубо» Диодоров уточняет и технику иллюстрации: в новых картинах больше воздуха, размытости, здесь главные герои — пробела, придающие летучести веществу неба и снега.

Владимир Железников. Чучело М.: Астрель. Планета детства. 2012. 272 с.

Впервые повесть появилась в журнале «Пионер» и называлась «Всего-то несколько дней». Знаменитой ее сделал фильм «Чучело». Трудно иллюстрировать книжку, где главное — движение времени. Вместе с Ленкой Бессольцевой, бегущей от ненависти одноклассников, мчит само время — из русских провинциальных портретов, которые собирает дед Чучела, старик Бессольцев, к будущему, в которое устремляется его внучка. В соответствии с этой внутренней и внешней динамикой молодая художница Екатерина Муратова создает на страницах книги законченный, но в то же время и разомкнутый мир. Он подробен, собран из точных деталей и вместе с тем акварельно прозрачен, словно ускользает осенней дымкой. Захолустный городок с тихой речкой — автор дописывал повесть в Тарусе, с редкими автобусами, пригорками и палисадниками. Церква, школа, дворовые собаки и кошки, тягучая страна детства. «Чучелу», оказывается, уже больше 30 лет, а в памяти до сих пор фильм Ролана Быкова и косички Кристины Орбакайте, сыгравшей девочку-ротдо-ушей. Но иллюстратор не следует изобразительному решению фильма, ставшего классикой, хотя и не упускает из виду портретное сходство действующих лиц. У Муратовой осенняя легкость бытия проступает в летучих зарисовках городских пейзажей. Стаи птиц, колокольня, причал невесомыми нотами сливаются в тихую мелодию монохромной графики. У каждой главы — свой графический рефрен. Цветные иллюстрации отданы персонажам: в них драматургия, характеры, движение главного конфликта: преследование нетерпимой толпой не такого, как все. Текст и иллюстрации, выполненные в двух техниках и измерениях, образуют законченный образ. На экспрессивном развороте, отделяющем вступительное слово автора от текста повести, Екатерина Муратова соединяет оба художественных приема. Громоздящиеся, уходящие вверх домишки превращаются в некое темное подслеповатое царство — рисунок словно прочерчен на закопченном стекле зажженной керосиновой лампы — и бегущая девочка с портфелем словно торопится поведать свою историю, именно в ее лихорадочном монологе, адресованном деду, передает автор главные события повести. Правда, есть и странности в тексте, сегодня особенно заметные, например, про бессребреника дедушку Бессольцева: «Николай Николаевич улыбнулся — нет, не им, а себе, своим мыслям, своей адской жизненной силе, которая билась у него в груди». Отчего же «адской»?