Менялись в Берлине, на самом «передке» холодной войны. От нас ушел рослый капитан американских ВВС в пыжиковой шапке. К нам пришел в кепочке «безвредный, безобидный, неприметный старичок».

Было 10 февраля. Нелегальный резидент КГБ в Нью-Йорке полковник Рудольф Иванович Абель продрог.

Обмен агентами было делом исключительным, как и само отмирающее ремесло нелегальной разведки. Вопреки шпионской макулатуре, под чужим именем разведчики действуют редко — надобности нет. XIX век с его открытыми границами, желанными иностранцами, врожденным полиязычием дворянства и чрезмерным кругом посвященных во все вопросы крайне способствовал легальному шпионажу. Чужих посланников охотно зазывали в салоны и выбалтывали гостайны. Почта высшей степени секретности шла неделями и легко перехватывалась разнообразными торговыми агентами, врачами без границ и прочими чиновниками особых поручений; шифроваться не было нужды. Заслон свободному обмену информацией поставила мировая война (ушлые англичане и здесь обогнали всех: в этом году празднуется столетие британской контрразведки МИ-6). Тогда-то и настало время роковых танцовщиц, лукавых секретарей, мнимых корреспондентов и прочих Фандориных и Фантомасиных. Массовым вбросом нелегалов ознаменовался 1918 год с караванами разноязыких беженцев после падения дома Романовых, распада Оттоманской и Австро-Венгерской империй и территориальных потерь проигравшей Германии. Народы потекли, без помех устраиваясь на новом месте; именно тогда иноотдел ГПУ горстями рассыпал людей по интересующим заморским столицам. Эйтингон, Орлов, Дейч, Зорге, Волльвебер, да и сам великий Максим Максимыч Исаев натурализовались аккурат в те мутные и благодатные годы. Столь мощная инфильтрация агентуры была фантастическим, но разовым успехом национальных спецслужб, уравновешенным разветвленной сетью недовольных в России. Вторая мировая фактически обессмыслила засыл в СССР специально обученных офицеров: число россиян, замаранных изменой и готовых на новую, исчислялось сотнями тысяч — зачем было подвергать соотечественников риску засыпаться на произношении и незнакомстве с фильмом «Слон и веревочка»? На случай провала своих мы элементарно лишились обменного фонда: кому за кордоном интересен погоревший изменник?

Мир (да и мы за ним) системно переходил на цивилизованную вербовку полезных иностранцев посольскими офицерами с дипломатическим иммунитетом. Исключение составляли немцы, имеющие в качестве главного противника носителей родного языка. Штази и организация Гелена по старинке внедряли своих через границу двух Германий и менялись разоблаченными; очевидно, их каналом и пришлось воспользоваться в ситуации большого размена.

Абель (урожденный Вильгельм Фишер) вернулся в Москву «слоном» — преподавателем разведшколы и консультантом по особым вопросам. Желающие могут видеть его под своим именем в прологе «Мертвого сезона», правда, в седом парике. Сегодня речи усатого дядюшки в черном о борьбе людей доброй воли с наиболее варварскими способами ведения войны мало кого заинтересуют. Для тех же, кто понимает, важно не «что говорит», а «кто говорит». Через резидента Абеля почти десятилетие томами шла в Москву информация по бомбе: он внедрился в Нью-Йорк за год до появления у нас атомной и сел за четыре до первых испытаний водородной. Сдал его пьющий связник — результативность гуверовского ведомства сильно преувеличена пиаром, это Пеньковского наши взяли сами.

Пауэрса сбили над Свердловском при совершении разведполета над «закрытыми» городами: фотосъемку со спутников еще не наладили и летали на сверхвысоких вне зоны досягаемости советских ПВО. Системы совершенствовались, новые ЗРК С-75 вполне «досягали», и разведка получила долгожданный кадр для равноценного обмена.

Только финального взгляда в упор двух достойных противников, как в «Мертвом сезоне», не получилось. Человеколюбивые американцы меняли на зубра всякую шантрапу. Вместе с Пауэрсом за Абеля ушли два дурака-студента, приехавшие в СССР агитировать против советской власти.