Я переобулся в купленные в райцентре Салми бродни, посидел, покурил и обошел берег. Завалившись на бок, лежали старые облупленные карбасы, ржавели исполинские винты, поблескивали на солнце круглые, как линзы телескопов, иллюминаторы. Никто не окликнул меня, не спросил, чего надо.

 Лодка нашлась у рыбачки Лиды. Но везти меня на остров она совершенно не собиралась. — И чего все прутся к этому е…нутому? То сектанты, то нудисты, то зеки. Балабол он и есть балабол, — коротко отрекомендовала рыбачка моего будущего героя. — Я не удивлюсь, если он провозгласит себя президентом острова.

Мат никак не шел к ее сногсшибательной для здешних мест внешности. Но присутствие большой воды, вечное волнение, шторма, наверно, располагают к крепким выражениям.

Она напялила галоши, мы спустились с ней меж плюшевых зеленых камней. Во дворе, как знамена чужих и совсем неведомых стран, полоскались на веревках нарядные половики.

— Забирай, — кивнула Лида на лодку. — Правда, течет, зараза. Но до острова дотянешь. Там, если что, ковшик.

Она подоткнула подол, уперлась в берег и спихнула лодку. Увесистая тугая волна долго не давала отчалить. Наконец, изловчившись, я кое-как вскарабкался на одну, будто на холм, стал виден проселок, ведущий к берегу, домик рыбачки, туалет, похожий на скворечник, лоскуток огорода. Лида крикнула, пересиливая ветер: — Как хоть звали-то тебя?

Остров Мантсинсаари в переводе с финского означает «земляничная поляна». Это самый крупный остров на северо-востоке Ладожского озера. В выкладках сухой цифири характеристика его такова: 16 километров в длину, семь в ширину. Два маяка. Шесть медведей, семь рысей, 25 лосей, 30 лис, два поселения бобров, несколько сотен зайцев, змей, ужей, енотов. И единственный ныне обитатель, Клюня. Клюня — это не кличка, это фамилия. Полное имя Алексей Иванович. По национальности — белорус. Хотя утверждает, что имеет внушительные французские корни.

Я греб к нему на лодке, как подыхающий галерщик. Мне просто хотелось увидеть воочию, что за нахал такой этот Клюня, разрешивший себе жить так, как велит ему его заполошное сердце. Кто дал ему такое право? А как же игры в понты, условности, обещания, долг? Да покажите мне у нас в стране того, кто не желает смыться куда-нибудь подальше, чтоб глаза его не видели того, что совершается дома! Но ведь терпит.

Через час болтанки, я оказываюсь в бухте с растрепанными веревками водорослей. Привязываю лодку к дикой яблоне и хлюпаю ботфортами бродней меж греющихся на камнях гадюк по дамбе. Когда-то здесь шесть раз в день ходил паром, перевозил технику, людей, скот на пастбище. Но это было так давно, что от причала остались только гнилушки.

Дорогу утягивает в ельник, идти по ней легко и приятно. Она прямая, как спица. Километров через пять распахивается поляна, поросшая белым по грудь цветком. Продираешься сквозь травы, путаешься в нитях, дуреешь от запахов и вдруг натыкаешься на забор с коровьим черепом. Чуть дальше дом с шиферной крышей, которую почти разобрали ветра. От некоторых построек остались только печки. Как в сказке про Емелю: кличь щуку, понукай да отправляйся за семь морей.

Пожалуй, нет ничего печальнее и увлекательнее шатаний по брошенным, оставленным деревням. Как быстро наступает забвение. Человеческая жизнь — перышко на ладони.

Мятые тропы уводят в сторону, я думал, туристы, потом обнаружил вытоптанное место, как для привала. Но ни мусора, ни следов кострища, ни консервных банок. Только несколько раскопанных муравейников. И тут до меня доходит, что это простой русский бурый медведь. Наелся муравьев, валялся тут и куражился.

Колени стали ватными, по спине будто уж прополз. Я ускорил шаг и почему-то грянул: «Не для меня, пряде-о-о-от вясна. Не для меня Дон разольется».

Каким чудом отыскал потом дом аборигена, до сих пор не представляю.

Островитянин стоял у поленницы и тягал пудовую гирю.

— Пять, четыре, три, два, один, — кряхтел он, ничуть не меняясь в лице.

— Вы Алексей Иваныч Клюня? — на всякий случай уточнил я.

— Я бы, может, и хотел быть Михаил Юрьевичем Лермонтовым, — опустив гирю на траву, сказал он. — Да рожа крива.

Клюня упорно походил на Джека Николсона, который, например, после фильма «Профессия: репортер», завязал бы с кино и подался на ладожские топи. Набухшие бицепсы, загорелый торс, глаза с дремлющей до поры чертовщиной. И не скажешь, что в этом году 75.

— А знаешь, какой самый верный способ, когда встретишься с медведем морда к морде, избежать смерти? — тут же сообщил он, выслушав о растревоженных муравьиных кучах. — Медведи очень не любят человеческого говна. Поэтому надо немедленно набрать в ладонь как можно больше и кинуть в него это дело. Ты меня спросишь, например, где его взять? К тому времени, как увидишь косолапого, такого добра будет у тебя предостаточно, — улыбнулся он своей, вероятно, не раз уже использованной шутке.

— А вообще, если серьезно, при встрече с медведем надо громко кричать и смотреть ему в глаза. Они не любят шума и уходят. Однажды я встретил в лесу одного. Он встал на задние лапы, посмотрел и как будто сквозь зубы сплюнул. И не пройти мне было, несдобровать. Я взял дубину, сухостой, благо его было много под ногами, и как заору, побежал на него. Он опустился на четыре лапы и смотрит, мол, что за дурак, развернулся, подумал и, не торопясь, с достоинством ушел в лес. Показалось, что даже башкой покачал с досады. А я жив остался. Так-то мне не жалко, смородину, малину пусть рвет ходит, но он ведь, засранец, яблони ломает. Осенью явился прямо в сад, Тайга (собака Клюни, лайка. — Прим. ред.) прямо охрипла, а он висит, как электрик на стволе, трещит ветками и ухом не ведет. Недавно опять приходил, я взял в валенке порох, сжег и отнес туда, за сад. Недели две уже не было. Зато рысь двух котов утащила, остался один вот, шкура. Кунак зовут. А умный, паскуда. Живых змей мне приносит. Бросит под ноги, на, мол, хозяин. Жри — добыча. За час разговоров, пока мы угощались тушеным в моркови хариусом с лапшой «Доширак», Клюня даже не поинтересовался у меня, кто я и зачем сюда забрел. Достаточно было имени. Бубнил что-то радиоприемник на аккумуляторных батареях.

Потом мы шли с ним к северному маяку какими-то неведомыми тропами, в руке его, будто у калики перехожего, была крепкая ореховая палка для пеших походов.

— Алексей Иваныч, как вы тут оказались-то?

— Эк, ты хватнул, — сказал, усмехаясь. — Это все равно, что про монголо-татар вспоминать. Мы сюда приехали в 1952-м.

Здесь у матери брат во время войны погиб, поэтому из всего предложенного выбрали именно это место. А вообще на остров направляли спецпереселенцев, — говорит он, шурша травой. — В основном тех, кто не выполнял нормы по трудодням. Русские, белорусы, хохлы, татары, карелы, киргизы, эстонцы, литовцы, немцы, евреи. Даже финны были, только уже наши, советские. Шутка ли, три деревни, почти полторы тысячи человек. Как мы тут весело жили! Чума. Клуб был. Случались, конечно, драки. Но в основном, кто кого любил, тот с тем и шел. По слегам преодолели болото.

— А я тогда зда-аровый был бычара. Дизель делали мужики, а я им деталь в сорок килограмм одной рукой подавал. Один раз комсорг увидел, рассказал в правлении. Вызывают меня в Питкяранту. Будешь в соревнованиях участвовать сегодня. А я после смены. Ну ладно, говорю. Пришли на стадион, а я в кальсонах под штанами. Ну гири потягать дали, сказали, только рубаху сними, а это же двоеборье, надо потом стометровку бежать. Девчонка знакомая подходит, говорит: «Я сегодня новые трусики надела, давай тебе их отдам, ты пробежишь и обратно вернешь». Ну пошли мы в туалет. А там между мужским и женским стенка не до потолка была. Я ей кальсоны передал, она мне эти трусики свои.

— Рейтузы?

— Зачем? Обычные, голубенькие такие. И вот я в них дал жару. Рекорд района десять лет держался. Сделал круг почета и опять к туалету. А там, у женского, уже очередь, злятся, что за зассыха там уселась. Смех один. И, знаешь, как было. Легкоатлетам платили командировочные 25 рублей, а двоеборцам — 50.

Мы ели в дешевой столовой на деньги нашего руководителя Толи, а потом на мои шли пиво в парк пить. И все чинно, без шума и наглежа.

Он надолго задумывается. Лес обступает нас по обеим сторонам. Небо кажется рекой, сосны — берегами. На дальнем озере плачет выпь, как будто в горлышко пустой бутылки дует.

— А потом я сел на три года.

— В смысле? Мотал?

— Ну да. Будильник одному члену партии об башку разбил.

— Насмерть?

— Будильник да. Его покалечил изрядно. А член партии ходил такой борзый, везде был прихват, ногу винтом загибать умел. Пришел в один дом, а там мы сидим с девчонками, мирно беседуем. И он одной говорит, опять п…ду на выданье принесла. Представляешь, при всех. А я же шебутной, рьяный. Хотя она и не подружка мне совсем была. В тюрьме Клюне понравилось.

— Кормили как на убой, деньги всегда имелись. Я мог пойти в магазин и купить себе, допустим, костюм. Или пальто. А если мне не понравится, выбрать материал и сшить в мастерской. Спортивная площадка, тренажеры всякие. Выходной — только твой день. Хочешь — спи, хочешь по городу шатайся.

— Это где это такой непридуманный рай был?

— В Желтых Водах, Донецкая область. Там уран добывали. Потом, при Ельцине, демократы везде трындели, что его извлекали заключенные. Да ни хрена подобного, уран добывали добровольцы. Заключенные строили им жилье. И какие это были квартиры! Если холостой, то двухкомнатная невероятной планировки, если женатый, апартаменты. Правда, больше полугода из них мало кто жил. Пятки гнить у живых начинали. Глядь, а в холостяцкой квартире уже другой живет. Выходило, что мы строили тот город для покойников. Мы тогда не знали, что такое этот уран и куда он вообще нужен. Что ты, мне девятнадцать лет тогда было. Я думал, такие чудесные тюрьмы у нас везде.

Мы выходим к маяку, трогаем его теплые из кованого железа бока, усаживаемся на пригорке. Тихо. Пейзаж как будто к горизонту гвоздями приколотили. Вдалеке на фоне полярного выгоревшего солнца тарахтит маленький баркас с зеленым огоньком на борту, маяк вторит ему. До сороковых годов остров Мантсинсаари принадлежал Финляндии.

— Мой сват здесь пулю в задницу схлопотал, — говорит Клюня.— Я его спрашиваю: ты что, убегал, дядь Вась? Финны знали здесь каждую тропку, и сколько тут их сил было собрано, наши даже не догадывались. Чего только стоят их знаменитые «кукушки». Снайперы. Залазили под пургу на деревья, чтоб следов не оставлять, и ждали, подпускали поближе. Отсюда нельзя было взять остров, с Питкяранты — тоже. Для финнов Мантсинсаари был чем-то вроде нашей Брестской крепости. Он не был отдан врагу, то есть нам, ни во время советско-финской войны, ни во время Великой Отечественной. Советские войска уже ушли далеко на север, а взять Мантсинсаари так и не удавалось. Дальнобойные орудия, расположенные на острове, били по печально знаменитой Дороге жизни. Я знаю, где лежат 380 наших десантников.

— Откуда?

— Рассказываю такой случай. Лет пятнадцать назад приезжает ко мне в гости с финнами их батюшка, то есть поп. Ну приехал и приехал, я свозил их на кладбище. Выпили. И тут он говорит, что был тем самым финским командиром, который, по приказу, естественно, расстреливал наш десант. «Мы им кричали: русские, сдавайтесь. Но разве русские сдадутся. У них и оружия-то совсем не было, автоматы с рожками да пулеметы. Они многого не учли, а может, просто хотели отвлечь нас на этот край, наделать шуму. Маленького роста почти все, плавать не умели, мало кто выбрался на берег». В общей сложности на разных берегах, кажется, 800 человек полегло. Но сколько я ни пытался обращаться в военкомат — давайте, говорю, хоть крест памятный поставим, — бесполезно.

Остров финны отдали лишь в порядке общей капитуляции в 1944 году. Здесь до сих пор целы военные объекты: два бетонных пулеметных дзота, две огневые точки для дальнобойных орудий, бункер командного пункта, казармы, баня, стрельбище и даже казино для офицеров. Эти памятники большой человеческой вражды сохранились гораздо лучше, чем брошенные деревянные дома мирных жителей.

— Я знал русскую женщину, которая была в плену у финнов. Она рассказывала, что их было несколько человек. Финнка посылала их за ягодами, но каждый раз, как они возвращались, проверяла язык. Если синий или красный, била. А бабы молодые, есть-то хотелось. И вот придумали: одна ложится на траву навзничь, а другие ей ягоды прямо в горло закидывают. Я к ним, к финнам, честно говоря, не очень хорошо отношусь. Они ко мне тоже. Они относятся ко мне как к оккупанту.

— Но привечаете же их?

— Ну да. А я всех принимаю. Жалко что ли. Зек беглый как-то приходил. Я же сразу просек, кто он. Говорю, дорогой мой, я тебя сдавать не буду, три дня ешь, пей, что Бог послал, ночуй, а потом, как пришел, так и уходи. Ушел. И свидетели, эти, Иеговы были. Дули мне в уши. Я говорю: ребята, я крещеный, хоть и ненавижу попов. Это с детства у меня. Когда крестили, я вцепился батюшке в бороду, а он меня выкинул в окно. Я в Бога верую, а не в попов. И эти приходят каждый год в августе, как их, эзотерики. Они любят на озере чакры свои чистить. Голышом купаются, мать их.

Всегда меня зовут, когда концерт устраивают. И, главное, за собой потом все убирают. Ни соринки. А финны любят приезжать тоже, да. Я для них вроде диковинной зверушки, шута, скомороха. Ну и пусть. Правда, бывает, поступают и серьезные предложения. Одна все звала меня. Муж у ней умер. Фермер. И ей нужен был хозяин. Я не мог ей сразу отказать, говорю, подумать надо. Приезжает через год, подумал? Я говорю, ты же со мной там сбесишься. Я до работы дурной, но я вольный. Этот, как его, менталитет не совпадает. Приезжает правнучка хозяина моего дома. Аня. То топор мне привезет, то пилу. Я уж стар для нее. Сыну говорил, смотри, какая веселая. Дурень, приударь. А он сопли жевал. А-а, — машет рукой Алексей Иваныч. Встает с травы. Мы трогаемся в обратный путь, но уже другой дорогой, через заросли конского щавеля. — Я ей говорю, у нас бы звали тебя Анечка. Она так хохотала. У них же нет уменьшительно-ласкательных имен. У них вообще — чума. Один приезжает, рассказывает, разбогател. Спрашиваю, как? Дом дочке продал. Хм.

— А еще один маяк есть здесь?

— Да, на юге. Финны лет триста назад строили. Но тот кирпичный, капитальный.

— Кто же их обслуживает?

— Сами же мариманы, аккумуляторы привозят, потом врубают дистанционно.

После Желтых вод Алексей Иванович вернулся на остров. Работал трактористом, паромщиком. Уходил под лед вместе с МТЗ-50, дрался с начальством, получил партбилет, был крепким общественником.

— Я всегда дурной был до работы. А надо было больше внимания жене уделять. Ведь никогда не бывает виноват кто-то один в разладе. Потому что это ведь тоже работа, труд. Как сад мой. Надо удобрять, ветки сухие подрезать. Подрезал, вишня поспела. Собираешь. Ладно, — машет он рукой.

Тусклая белая ночь. Остров звенит от птичьих голосов. Присутствие рядом большой воды умножает запахи до одури. Алексей Иваныч приносит из сеней большую бутыль, в которой колышется жидкость?

— Это спирт? — интересуюсь я.

— Медицинский. Извини, дерьмом я те поить не буду. Щас разбавим.

Выпили по одной, ждем. Тихое счастье уселось, как кот на загривке.

Клюня несет альбомы с фотографиями.

Вот он штангу жмет 150 кг. Вот с косой идет на покос. Из трактора чумазый торчит. Вечерняя деревня, вся в огнях. Танцы вприсядку среди стогов сена.

— А сколько детей у вас, Алексей Иваныч?

— Пять. От первой жены сын и от второй четверо. Но, вишь, не заладилось. Поэтому тут и живу, — лукавил он. — Не, я знал, что моя вторая жена блядовала. И знал с кем. Один из них брат мой был. Я пошел в храм и поставил каждому семь свечек за упокой. И, представляешь, один за одним ушли.

— Куда?

— На тот свет. И жена слегла. Я потом отмолил ее. Но она так ничего и не поняла. Конечно, езжу, она тут в Миноле на берегу живет, квартира, все нормально. Ладно. Все. Закрыли тему. Не грузи меня. Знаю, что грех на мне.

— Вы же коммунист, даже флаги красные, говорят, над избой развешивали до недавнего времени.

— Да, развешивал. И еще бы повесил. Только кончились флаги. Вова, я под красным флагом родился, под ним и помру. Только к нынешним коммунякам никакого не имею отношения.

— История вашей ненависти с финном, живущим до недавнего времени здесь, обошла чуть ли не все газеты.

— Да, это журналистам надо было. Мол, финский остров, теперь наш, финн и белорус, вместо того чтобы пить водку, ненавидят друг друга. А никакой ненависти не было. Просто я люблю поговорить, а Матти молчун. Он со своих за баню брал по пять евро, а за трактором, чтобы свозить финнов на их кладбище, приходил ко мне. Разные у нас менталитеты, Вова. Ну ему не нравилось, что ко мне постоянно кто-то ездит, что я барабан себе из бочки сделал, чтобы медведей отпугивать, что флаг красный повесил. Я же тут в перестроечные годы партию свою создал. Уникальная была партия, называлась «Советская демократия». В нее входил я один. А надо мне было это для того, чтобы получить землю в аренду. Казалось, я просек все эти игрушки. Хотел стать фермером. Три раза ездил в Москву и, в общем-то, добился своего.

Районное начальство приказ сверху исполнило, землю Клюне выделили. Но в отместку оголтелому демократу тут же обрубили все возможности сбывать молоко и мясо. Все, что они с сыном заработали за два года, — две тысячи рублей долга. Как память о тех временах у Клюни остался трактор, на котором он кого только не возил по острову. Финны прозвали его дядя Леша Андеграунд. Это потому что Алексей Иванович выполнял на острове функцию метро.

Последние четверть века Алексей Иванович трудился на острове егерем. И опять прославился своей норовистостью. — За яйца чаек, допустим, я никого не брал. За утку в несезон протокол даже не составлял. Но предупреждал. Тут все мое слово знают.

И кулаки. Однажды Алексей Иванович победил в боксерском поединке некоего начальника рыбзавода по кличке Рыжий. Они сошлись без ружей, но ошалевший от левых боковых Клюни Рыжий в порыве ярости схватился за лом. Этот лом до сих пор стоит у Клюни в сарае. Потом все проезжающие мимо моряки поили дядю Лешу до отвала.

А не так давно по ошибке застрелили вместо лося любимого коня Алмаза, который ходил за ним по пятам, как собака. Клюня устроил коню пышные похороны, чем поверг соседа финна в депрессию.

— Многое могу простить, но не это, — говорит чуть захмелевший Клюня. — Я знаю, кто это сделал. Один бандит. Мне не нужны 40 тыщ. Он еще сюда явится.

— И что вы сделаете?

— Так же ошибусь. Люди только спасибо скажут.

— Ну и сядете.

— Хм. А мне-то жить осталось. Самое большее пять лет. Батя во сне приходил, плакал. Я ему говорю: ты чего? А он: чтоб тебе, дурню, жизнь продлить. И обещал мне 80 лет, если, конечно, пить меньше буду. Я уже всех Клюней пережил. Так долго никто в моем роду из мужиков не тянул.

Укладываемся спать. Он — у окошка, я — у печки. Алексей Иванович говорит:

— Знаешь, у меня живет домовой.

— Не исключено, — бубню я.

— Я знаю, что он есть. Зовут его Гоша. Когда я прихожу с тяжелыми ведрами, Гоша открывает мне дверь. Одеяло поправляет. Хороший домовой, добрый, потому что и я незлой. Вот только пукает иногда.