Воровское понятие «Фцо» происходит от древнего русского слова «все» и примерно то же самое означает.

Как в знаменитом анекдоте: «Хочу, чтобы у меня все было» — «У тебя уже все было».

Или ничего не было

Объем понятия «Фцо» зависит от того, какие у тебя вообще понятия. Мы узнаем о нем от матерого уголовника Жильца — в соответствующей аранжировке. Фцо — это то, ради чего живет деловой человек. Жратва, кайф, женщины, деньги, безопасность, комфорт, здоровье, но не просто здоровье, комфорт, безопасность и вспять по списку, а все по высшему разряду. Все лучшие наслаждения, которые только можно придумать. И желательно на блюдечке с голубой каемочкой.

Шувакиш-туча

В двадцать лет Марат, первый пилот в своем поколении, угнал федеральное судно и практически приговорил себя к пожизненной каторге, не говоря уж о том, каких ювелирных умений потребовало преступление.

И здесь я специально задам юмористический контраст. Когда автору этой статьи было (в середине восьмидесятых) двадцать лет, он редактировал в университете стенную газету и опубликовал там заметку, осуждающую студентов, покупающих импортные вещи на Шувакише. Так назывался и, возможно, еще и сейчас называется в Свердловске-Екатеринбурге вещевой рынок, барахолка, «туча»: сущность непротивозаконная, но идеологически невыдержанная, о чем и напоминала злополучная заметка. Написал я ее не своими руками, но сам заказал и, как уже было сказано, разместил. Несмотря на то, что уже побывал к тому времени на полуподпольном концерте Виктора Цоя и слушал по радио «вражьи голоса».

Сейчас, по прошествии лет, я даже и не знаю, какими словами можно оправдать свою тогдашнюю глупость, мало-мало не граничащую с подлостью. Не для оправдания, а для объяснения: слишком уж велико было притяжение советского «дискурса», типа общественной речи, который подразумевал в стенгазетах такие заметки. Помню, от меня никто из товарищей тогда особо и не отвернулся, просто покрутили пальцами у виска.

Именно тогда в нашу жизнь стало довольно активно вползать «другое». Каким именно оно будет другим, поначалу было не слишком понятно. Скажем, мельк нула фамилия Сталина в официальной статье (то ли в «Правде», то ли в «Известиях»), посвященной сорокалетию Победы, потом грянула антиалкогольная кампания. Потом, правда, последовала гласность, и со страниц «Огонька» еженедельно реабилитировался тот или иной ленинский гвардеец, а со страниц «Нашего современника» с естественной для ежемесячника задержкой столь же последовательно объяснялось, что другие-то — это другие, да такие другие, что еще хуже этих, привычных. А потом грянула новая экономика, кооперативы-рэкетиры, и жизнь постепенно перевалилась то ли с ног на голову, то ли наоборот… Один из выводов, звучащих ближе к концу книжки «Боги богов», состоит в том, что история учит прежде всего многообразию форм жизни.

Тем более этому учит фантастика. Андрей Рубанов, распираемый воображением, выдает последовательно то «реалистический», то «фантастический» роман, со скоростью почти неприличной, по две книжки в год, так что впору делать ставки, сколько долго ему удастся удерживать столь высоким качество.

После революции

Действие романа «Боги Богов» разворачивается через несколько тысяч лет. Человечество не сгинуло в ядерном огне, не перевзрывало себя в тотальном терроре, а, похоже, сплотилось и укрепилось. Расселилось на несколько десятков планет. Пережило биотехнологическую революцию. Это штука серьезная. Ее результат не только кресло, собранное из тел пресноводных медуз с планеты Медиан. Существует два более глобальных признака.

Первый — человеки получили возможность имплантировать себе все что угодно и активно этой возможностью пользуются. Отец Марата, тоже пилот, как раз водил «чайные клиперы» с материалом для дорогостоящих трансплантаций. С Олимпии на Патрию (это планеты, как вы поняли) вез змеиные гипофизы, обратно — личинки алмазной бабочки. С Гипербореи на Агасфер — кожу белого дельфина и мышечные ткани полярного сайгака, обратно — слуховые мембраны пресноводного плезиозавра и корневища летающего плотоядного гриба. С Атлантиды на Сиберию — прозрачные водоросли, обратно — сухожилия и глазную сетчатку снежного ястреба. С глазной сетчаткой снежного ястреба можно видеть на километры. В это феерическое меню я ткнул не совсем наугад, но фантазия Рубанова примерно столь же плотна в любой точке текста. Вот одна отвратительная, но эффектная деталь: в аквариумах у имплантаторов живут твари, собранные из глаз и губ и прочих отходов производства. Они запрещены законом, но каждый имплантатор непременно лепит себе такую самоделку.

Люди же, понятно, при этом получаются в высшей степени улучшенные. Кто красивее, кто сексуальнее, кто сильнее — в зависимости от потребностей и в соответствии с возможностями.

Второй признак революции — исчезновение механизмов в нашем нынешнем их понимании. Механизмы отныне наполовину сделаны из живых тканей (вторая половина — электроника), и метафора о любви механика к своей машине правит теперь бал в полный рост. Механизмы такие называются биомами, высший вид биома — космический корабль, и отношения между пилотами и кораблями описываются исключительно в терминах любви. Пилот ласкает кораблю серое вещество и надпочечники, массирует сердце, а уж корабль «протыкает космос», совершает гиперпрыжки на многие супермегатысячи километров.

Причем корабли, как это и полагается у живых существ, тоже могут оказываться глупыми. Когда монтаж очередного биома заканчивается, его тщательно тестируют специалисты. Самых сообразительных отдают военным, середняков — в транспортные компании, «глупые же так и остаются недоразвитыми, их судьба быть игрушками для богачей, яхтами, катерами». Угнать таких недоумков проще простого, именно с такого угона и начнется криминальная карьера главного героя романа.

Просто чтобы не быть вторым

В Пилотскую академию записывают с пяти лет, да еще и гены желательны подходящие. Профессия, короче, уважаемая и элитная. Марат и его старший брат Морт уже к тринадцати годам сделались знаменитостями. Водили учебные яхты в таких режимах, что бывалые капитаны отказывались верить своим глазам. Братьев ждало великое будущее, но было при этом понятно, что более великое будущее ждало Морта — он был умнее, быстрее и благоразумнее.

Он должен был вырасти в гения номер один, а Марату оставалась участь второго, и ему не нравилась эта участь. Нет, он не завидовал брату и не желал ему зла. Просто он себе не желал быть копией. И в шестнадцать лет он написал рапорт об уходе. Из полубогов так просто не отпускают; Марат бежал, запутал, как мог, следы и через несколько недель угнал свой первый корабль. Наивно думал, что вырученных денег хватит не только на новую внешность, но и на новые документы. Но новые файлы во всех двадцати двух федеральных базах данных — это очень и очень дорого. За первой лодкой последовала вторая, за второй — третья, пятая… Его взяли в баре дорогой гостиницы в свободной зоне понтовой планеты, как в таких случаях и бывает.

Из князей в грязи

Вообще тема падения с небес берет начало минимум в легенде об Икаре. Хорошо писал о чем-то схожем Вадим Шефнер: «Сегодня имеешь капризы и многого хочешь достичь, а завтра, быть может, с карниза, на голову жахнет кирпич», как-то так, это почти фольклор, цитату не сверяю. За живое берут траектории из золота в дерьмо в романах Кристиана Крахта. Тема понятная, и не знаю, насколько она актуальна именно для современного мира, но, кажется, состояние российского общества, где все подвешено на хлипчайших волосках, делает ее для нас с вами особо горячей.

Помнится, после посадки Ходорковского один бизнесмен и по совместительству литератор опубликовал письмо, поддерживающее решение мудрых судей, и Татьяна Толстая очень убедительно доставала автора эпистолы в «Школе злословия»: как насчет милости к падшим и неужели нельзя на секундочку представить, что и сам ты можешь оступиться, оказаться неожиданно небезгрешным…

Марат, впрочем, оступился не случайно, а концептуально, сам выбрал прогулку по узкой веревочке. Начинается роман — за годы их сочинения Рубанов овладел искусством композиции — со сцен на жуткой пересыльной планете Девятый Марс. Сто сорок пять тысяч заключенных роют себе норы в песке, чтобы днем спасаться от жары (плюс сорок), а ночью от холода (минус сорок). Ни заборов, ни систем слежения, ни зданий, бежать все равно некуда, ибо нечем дышать. Раз в три часа сбрасывают кислородную пайку, кормят белковым концентратом. Как я понял, кукуют здесь преступники разной тяжести, в том числе и не слишком опасные — негуманненько, однако, выходит. Пейзаж оживляется несколькими разнокалиберными лунами, но освещать им кроме песка нечего.

Даже, впрочем, в таких условиях Рубанов умеет выдать выразительную деталь: «зачерпнул из общественного корыта пустой, безвкусной воды, которая была и не вода вовсе, не замерзала, не кипела, какая-то местная субстанция, пригодная для поддержания жизнедеятельности…»

И вот на пересылке появляется человек — безобразный в крайней степени. Короткие толстые кривые ноги, мощнейшая грудная клетка, жилистая шея, круглая голова, длиннющие руки, нос, рот, уши и глаза как бы отдельно друг от друга, не склеиваясь в лицо.

Убил, говорят, двести человек на четырнадцати планетах. Еще говорят, что он «нашел Кабель». Что за Кабель, будет прояснено не сразу, но звучит увесисто, посорокински — нашел Кабель. Обладает несусветной физической силой, расшвыривая по воздуху уголовных богатырей. Это и есть Жилец. Вгляделся в толпу, нашел глазами Марата. И Марат, поддаваясь яростной воле, кивнул, сам не зная зачем. Как бы сразу на все согласился.

Через тернии к ванили

В частности, пусть и под угрозой смерти, угнать федеральный корабль на Золотую планету, которой нет ни в каких атласах и о которой некогда рассказал Жильцу еще более мощный уголовный авторитет Жидкий Джо как о месте, где можно обрести подлинное Фцо. Гиперпрыжок обошелся Жильцу в перелом позвоночника. В трех местах. Почти полный паралич. Оставалось лежать в биокапсуле, кое-как питающей соками жизни, и учить Марата управлять планетой.

Планета и впрямь оказалась золотой. Климат — лучше чем на Олимпии (это столица Федеральных территорий; Старая Земля как колыбель человечества несколько раз в романе упоминается, но что с ней сталось, неясно). Все сладкое. Мясо носорога отдавало ванилью, мясо земноводной собаки — шоколадом, а здешний деликатес — хвостатая лесная жаба, поедаемая гурманами целиком, включая потроха, глаза и перепонки между пальцев, — имела вкус карамели.

Но самое главное — тут были аборигены, контакт с которыми не допускался никакими Федеральными законами и автоматически делал беглецов преступниками категории Альфа. Но только от аборигенов можно было получить Фцо, начиная с абсолютной над ними власти, нет, начиная с того, что корабль нужно было для начала вытащить из болота, где бы он утонул, и не было бы никакого романа «Боги богов».

Механизмы власти, отношения внутри странного «тандема» (Марата прозвали Хозяином Огня, Жильца — Великим Отцом Хозяина Огня, Убивающим Взглядом), психология подавления и подчинения — вот о чем, собственно, роман. В этом и состоит его актуальность, если таковая непременно нужна от повествования о событиях, происходящих в тысячи парсеков через тысячи лет.

Два сознания: блатное-паханское, в идеале знающее только один способ разрешения конфликта — убийство (иначе дикарям — а местных Марат и Жилец застали на стадии позднего неолита — ничего не объяснить), и либерально-интеллигентское, полагающее, что всегда можно объяснить и договориться. Полностью антагонистическими эти сознания пребывали очень недолго: необходимость жестокого насилия либерал Марат уяснил после первых же непоняток с туземцами.

Хороша, однако, карьера, хорош гиперпрыжок от недоучившегося летчика к диктатору сладчайшего из миров. Начал с объединения четырех племен. Чудеса внедрялись с огромной осторожностью, одно в год, чтобы не обесценивались. «В прошлом году Хозяин подарил народу деревянную посуду, в этом году подарит лук. Много мужчин и мальчиков будет покалечено, зато технологии охоты кардинально изменятся, люди начнут жить сытнее».

Это сквозная тема: прогресс большинства, оплаченный гибелью меньшинства. Научно-фантастический извод парадокса о слезинке ребенка. С традиционным и неизбежным выводом: слезинка ничего не стоит, даже если ты просто хочешь сохранить власть, не говоря уж о каком-то движении.

Даже когда речь идет об элементарной гигиене. Аборигены привыкли справлять нужду у себя под ногами и нимало не тяготились соседством толп жуков-говноедов. Первым державным словом у общего костра Города четырех племен было слово о фекалиях: того, кто справит нужду на территории Города, ждет обездвиживание сроком на три дня и три ночи (благо, технологии позволяли). «Это был хороший закон, но он плохо выполнялся. За следующие пять дней Марат истратил полторы сотни парализующих зарядов». Но трудно убедить не оставлять того, что даже называется тааууло, то есть в приблизительном переводе «след, который нельзя не оставить». Чтобы дело сдвинулось с мертвой точки, пришлось прибегнуть к посредничеству как раз смерти: выйти белым днем во всем блеске величия, в десантном комбинезоне с включенным активным камуфляжем, и заживо сжечь на месте преступления двух взрослых мужчин.

Всего двух — было либеральным решением, Жилец требовал более увесистых жертв. И только через год жуки-говноеды исчезли из дворца. «Наблюдая, как дикари бегают к приспособленной в качестве клозета промоине меж двумя отдаленными холмами, Марат думал, что сочинить закон мало. Изобрести наказание на его неисполнение тоже мало. Гнев, публичные казни, внезапные инспекции — всего этого недостаточно. Закон должен быть живым, его следует пестовать, выращивать, как щенка, и, когда однажды щенок вырастет в грозного пса, он сбережет тех, ради кого создан».

Последняя фраза прозвучала излишне пафосно, но Рубанов приучил читателя, что пафос его таланту если и не «идет», то органичен. Иногда тема, за которую берется писатель, уже сама по себе пропитана пафосом так, что выжать ее до сухости не удается. Марат, скажем, сам того не желая, насадил на своей планете рабство. Оно, вернее, само насадилось: первый же отдаленный намек на экономические отношения выявил группы лиц, которые сами захотели быть рабами, потому что рабами быть удобнее. Здесь как раз место для цепочки тривиальных аргументов: не надо думать, все за тебя решают, беспокоятся о скромном, но регулярном куске твоей пищи и т.д. и т.п. А когда по ходу развития сюжета (я на самом деле выдал вам только самые его начатки) пришлось дать задний ход и выжигать рабство каленым железом, хороши окажутся образы этих самостийных рабов, не желающих уходить от ворот бывших хозяев.

Рубанов — мастер фантазии, причем применительно и к социальным практикам, парадоксам человеческих отношений, и фантазии изобразительной, беспочвенной, так сказать, пригодной для лепки флоры и фауны несуществующих миров. В отчетной книжке обе эти грани его воображения сошлись: и психологию власти, проблемы встречи с Другим сознанием он виртуозно выворачивает наизнанку по всем возможным гипотенузам, и пчеловолков, и жаб иглозубых, и черные пальмы, и ложных носорогов описывает так, что видишь их въяве.

Тяжелая любовь

При этом — продолжая тему пафоса — в книжке очень много слов о любви. О любви к Крови Космоса, субстанции, пронизывающей межзвездные пространства (см. цитату). О любви к механизмам: презавиральные, в общем, идеи, что пилот наяривает руками в сером веществе своего биома, что способов ласкать плоть корабля много больше, нежели способов утешать женщину, проведены очень красиво… как если бы пианист не просто дергал за клавиши, а рылся в отверстом рояле, выхватывая оттуда одну за одной горячие пискучие ноты… Скорее, впрочем, это похоже на то, как писатель роется в своем тексте.

Есть еще в книжке слова о любви к несчастным народам Золотой планеты. Да, уродливые эманации власти, которая нагибает, жжет, гнобит и часто простонапросто убивает, — это тоже, по Рубанову, особая форма любви. «Может, и моя власть меня любит?» — неожиданно думает доверчивый читатель, все больше узнавая о том, как оно трудно на самом деле быть богом.

…эпохи застоя?

Роман «Трудно быть богом» Стругацких вышел пятьдесят лет назад, главного героя звали дон Румата (нет ли отголоска этого имени в нашем Марате?), и речь там шла о возможности-невозможности насильственного вмешательства высших цивилизаций в дела низших. Занятным образом одновременно с новым текстом Рубанова, даже в том же издательстве, появилась новая книга Сергея Кузнецова «Живые и взрослые», тоже весьма похожая тематически на сочинения любимых авторов советской интеллигенции.

Там идет речь о том, что мир мертвых существует параллельно миру живых. Между этими мирами возможны контакты, не так давно была большая война, мертвые делают лучше магнитофоны и джинсы, которые можно даже купить на местном Шувакише. Тоже как-то неожиданно резко пахнуло классическими Стругацкими.

Они дебютировали в «оттепель», но вообще стали символами свободолюбивой литературы эпохи застоя, пустого длинного времени. Говорили о вечном (чего же не поговорить, если время длинное), все время протягивая к настоящему когти политической злободневности.

У нас с вами, однако, если и застой, то сильно урезанный. Противоречия бурлят в толще времени, стабильность есть только на словах. И потом — если у брежневского застоя было «светлое будущее» в виде реформ, то теперь таких надежд не просматривается. Потому, даже будучи исполненной виртуозно в случае Рубанова и весьма мастеровито в случае Кузнецова, выглядит сейчас некоторым анахронизмом уверенная в себе легкая стругацкая летаргия.

Досье

Андрей Рубанов (г. Электросталь Московской области, 1969). Служил в войсках ПВО, учился на журфаке МГУ (не окончил). Работал корреспондентом многотиражки, рабочим, шофером, телохранителем и, как следует из автобиографического романа «Йод», рэкетиром. В 1996-м осужден, через три года оправдан. Год служил пресс-секретарем мэра Грозного Бислана Гантамирова, затем занялся предпринимательской деятельностью. Один из самых пишущих и публикуемых авторов: за пять лет напечатал сборник рассказов, романы «Сажайте и вырастет», «Великая мечта», «Жизнь удалась», «Готовься к войне», «Хлорофилия», «Йод», «Живая земля» (продолжение «Хлорофилии») и «Психодел».