Сегодня вечером, стоя в лифте, идущем на седьмой этаж, я подумал, что ХХ век кончился. Да, конечно, он кончился двенадцать лет тому назад, я помню, друзья. Но ведь на самом деле век не кончается календарно — он все еще продолжается, пока не начинают умирать люди, жившие им. И пока не вырастает достаточное количество людей нового века, не помнящие вкуса, страхов и мелочей века предыдущего. Для которых слово «Радионяня» не вызывает сразу в памяти тембра голосов ведущих. Не начинает автоматически играть песня «Радионяня, Радионяня, есть такая переда-а-ача». Не возникают где-то на дне зрительной памяти крашеные доски летней веранды детского сада.

Наш век исчезает.

Нет, конечно, мы проживем еще долго. Но новые мелочи, новые словечки, новые запахи и ощущения будут вытеснять то, что осталось оттуда. Мы чувствуем пальцами пластик, в наших ушах постоянный хор новых звуковых сигналов — одни мобильники чего стоят… Мы погружаем свой мозг в социальные сети, едим какую-то другую еду и стремимся к новому. Новомуновомуновому.

Рай, который нам оставили наши далекие предки, всегда казался мне страшно скучным местом. Все время сидеть на облаке, играть на лютне и восхвалять Господа. Мне не нравятся лютни. Я не умею и не хочу на них играть. Мне кажутся довольно однообразными облака; если раньше, сидя у иллюминатора самолета, в свои первые полеты я с интересом разглядывал эти белоснежные пейзажи, проплывающие под крылом, то теперь я опускаю шторку и пытаюсь заснуть. Сидеть на этих облаках? Но однажды я подумал: наверное, нашим предкам было действительно очень фигово. Рай с облаками, лирами и восхвалением могли придумать только люди, живущие в грязи, холоде и под угрозой нашествия кровожадных и бескультурных басурман.

Солдат XX века, свернувшийся на дне грязного осеннего окопа, сапогами прямо в луже, накрывшийся заскорузлой и промокшей шинелью, тоже, наверное, мог бы придумать картину рая. Но ему не оставили неба. Рай был под идеологическим запретом. Он мечтал о более земных вещах. О чистой простыне и мягкой подушке. О горячем супе и свежем хлебе. О женщине. О тишине. О свободе.

А вот его дети, не знавшие, что такое война со всем ее набором страха, нелепости рока, тяготами военного быта, со всей ее жестокостью и безумием, мечтали уже о другом.

В их раю волосатые люди играли на электрических гитарах. Красивые девушки с распущенными волосами подметали тротуары цветных городов широкими клешами… Или по-другому: в ночное небо взлетали серебристые ракеты, Планета Бурь готовила свои коварные сюрпризы, а люди разных рас и наций, взявшись за руки…

Будущее создается людьми, которые умеют мечтать. Но оно вовсе не похоже на их мечты. Люди, увидев, что теперь можно не только выживать, но и делать что-то сверх этого, принялись строить на земле тот рай, который они чувствовали в своей душе.

Ничего хорошего не получилось. Конец двадцатого века был слишком спокоен для того, чтобы у всех было общее желание сидеть на облаке и играть на лютне. Спокойствие рождает чувство безопасности. Чувство безопасности рождает желание разнообразия. Разнообразие рождает противоречия. Противоречия рождают конфликт. Конфликт превращается в войну.

В двадцатом веке мир пережил две страшные войны, равно как и сотни уже почти забытых военных конфликтов. В шестидесятые люди еще всерьез боялись атомной бомбы. Никто не смеялся, читая, как какие-то богатеи роют у себя на участке бомбоубежище.

Лозунг «За мир во всем мире» был абсолютно понятен. И имел ярко выраженный позитивный отклик.

Дети, родившиеся позже, начали мечтать о катастрофе. Наводнении, ядерной войне, нашествии инопланетян. Потому что им было скучно.
Двадцатый век почти кончился сегодня, думал я, глядя в зеркало лифта, поднимающегося на седьмой этаж. В руке у меня был зажат айпад с модной электронной книгой, в которой модный автор расписывал ужасы постъядерной Москвы — с мутантами и зомби. На кабельных каналах меня ждали программы о грядущем всемирном финансовом кризисе, программы о том, что вся наша еда отравлена, фильмы о гибели цивилизации из-за бунта компьютеров.

Конечно, ничего этого реально не существует — ни бунта компьютеров, ни глобального потепления, ни даже грядущего кризиса. И рая, конечно, тоже не существует, потому что церковь — это скопище чиновников от религии, а вера в Бога — снова смешной атавизм. И «Радионяни» больше нет. Есть насекомые лунтики.
Да и нас почти не осталось. Мы уже давно другие. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

Впрочем, оставим это. Грустить нынче не модно. Мы ведь вечно будем молоды. Не так ли?