Важное и удивительное открытие, какое может сделать человек при знакомстве с куклами, — в них можно не только играть. Они сами умеют жить, сами играть и требовать совершенно особого к себе отношения. Достаточно хоть немного изучить, скажем, технику кукольной анимации, чтобы убедиться в том, насколько это капризные создания.

На съемках бертоновского «Кошмара перед Рождеством» главному персонажу полагалось по пятьдесят сменных голов с разными выражениями лица — едва ли с каким бы то ни было живым актером может быть столько мороки!

Но, прежде всего куклы ассоциируются, конечно же, с театром, будь то престижнейшее заведение вроде театра Образцова или старинные бродячие балаганы. И хотя куклы разных стран и разных театров обладают своей спецификой и яркой индивидуальностью, несложно выделить несколько общих черт, характерных для кукольного искусства как рода творчества.

Прежде всего, кукла архетипична. Наиболее распространенный среди игрушечных персонажей типаж — кукла-балагур, хулиган и драчун, хорошо известный в России как Петрушка. Во Франции его эквивалентом является Гиньоль, в Англии — Панч (в компании с супругой Джуди), в Италии — Пульчинелла. Последний, между прочим, ведет свою родословную еще от итальянской комедии дель арте, целиком построенной на «масках» и архетипах и во многом близкой кукольному искусству.

Куклы обретают не только устоявшийся цельный характер, но и самостоятельную (в своем роде) жизнь: они становятся народными героями, во время представлений вступают в диалог с живыми людьми, взаимодействуют со зрителями и кукловодом. Образцов сам играет отца кукольного малыша Тяпы. Шарманщик переругивается с Петрушкой.

Такая самобытность кукол, наделение их способностью имитировать жизнь неизбежно вносит в эту область долю мистификации. Наиболее безобидный ее вариант — сказка о Пиноккио: сделанная с любовью марионетка обретает собственные чувства и волю и проходит трудный путь до высшей формы бытия — человека разумного. Но это — самый простой, «детский» взгляд на одушевление куклы. В определенных областях искусственное подобие человека воспринимается как сакральный предмет с мощными свойствами. Через него можно влиять на настоящих людей, подчинять их себе, даже причинять боль и увечья (и такие воззрения куда древнее культов вуду: еще древние египтяне перед битвой растаптывали восковые фигурки врагов). Вдобавок наделение куклы разумом и душой может быть попросту небезопасным. Не один сборник готических рассказов предложит вам, среди прочего, историю об ожившей кукле, превратившейся из забавы в угрозу.

И в то же время искусство управления игрушечными человечками заведомо несет в себе элемент условности, несерьезности происходящего. Их «одушевление» временно, их бытие — лишь имитация, отзвук событий «реального» человеческого мира. К слову сказать, поэтому в театре кукол возможны элементы, куда менее допустимые при живой игре — насилие (Петрушка дерется с городовым, Панч колотит Джуди, и в дело идут не голые руки, а крепкие толстые дубинки), эротика (воспылавший похотью Петрушка уговаривает невесту «пожертвовать собой» до свадьбы), даже бесовщина (черт пронзает Петрушку рогами и уносит в ад).

Есть еще одно любопытное обстоятельство. В зависимости от места, времени, аудитории кукольные актеры могут менять сюжеты своих представлений, смягчать слишком сальные моменты и острые углы, менять злободневную сатиру на безобидный юмор. Но типажи, амплуа, закрепленные за маленькими исполнителями, прилипают намертво, становясь прозвищами, именами нарицательными, дразнилками — одним словом, историей.