У Пушкина есть стишок про череп предка Дельвига, выкраденный некогда из старого склепа в Риге студентом-охальником. Пушкин будто бы купил его у старьевщика и подарил Дельвигу. Это вроде бы неправда. Правда то есть, что некий череп Александр Сергеевич Антону Антоновичу презентовал. Неправда, что это был родовой череп.

Калотип Талбота

Так или иначе череп этот достался антиквару Ивлину, прапрадеду героя повести «Антиквар». Он его приобрел непосредственно у безутешной вдовы поэта — «за такие деньги, что та посчитала его своим благодетелем».

Прапрадед — довольно отдаленный во времени родственник; неудивительно, что не вся его коллекция дошла до героя Постнова. Главный ее экспонат — пластинка Талбота (Виллиам Генри Фокс, 1800–1877, изобретатель калотипии от греч. слов kalos — красивый и tipos — отпечаток; калотип ближе к современному фото, чем появившийся дагерротип, ибо с него можно было производить дальнейшие отпечатки). Пластинка сия сохранила на века «совсем юную голую девочку с широко раздвинутыми ногами». Есть в коллекции и Борисов-Мусатов, и канделябр осьмнадцатого столетия (сатир с виноградом). Но девочка, конечно, интереснее, чего уж там. Эротические рисунки сбрендившего Врубеля тоже занятно бы посмотреть, но если выбирать один экспонат, ясно, что интереснее девочка. Потому что настоящая, а не нарисованная.

Череп из рассуждения по ходу выкатился… не знаю, дожил ли он до времени описываемых событий. До 2002 года, когда антиквар трясется в четырех стенах, опасаясь, что вот-вот нагрянет милиция. Нагрянет она совсем по другому делу, но герою не хочется, чтобы в нем признали антиквара. Антиквар — он ведь что, интересуется уникальным, эксклюзивным, странным, а следствие, в свою очередь, интересуется как раз людьми, которые интересуются странным.

И тут происходит неожиданная актуализация сюжета.

— Да я могу просто не открыть им дверь. Ведь не обязан же я быть дома! Так сразу ломать замок они вряд ли станут. Не те времена. То есть времена уже, может быть, и те, но только еще начинаются, и значит, можно пока не спешить, — так рассуждает Антиквар.

«Времена уже, может быть, и те» — как замечательно обросла эта фраза смыслом за минувшее десятилетие. Это бы ладно, за десятилетие. Она успела дополнительно обрасти с декабря, когда я впервые прочел повесть, до конца февраля, когда я прочел ее вторично: избранники моего народа как раз проголосовали за очередную дрянь, на сей раз связанную с неприкосновенностью жилищ. Любой текст, конечно, чешет сквозь время, цепляя на себя его ошметки, но тут очень уж ладно получилось, синхронно. Это совпадение стало событием моей жизни. Истории моего чтения. Череп, кстати, потом обнаружился, на стр. 215. В нем подруга героя спрятала мешок с героином.

Монстров — в шею

Книга состоит из шести текстов; заглавный «Антиквар» ее замыкает, это довольно большая повесть, кою, по моим понятиям, было бы куда изящнее выпустить отдельной, пусть и небольшой брошюрой. Одно дело — брать с собой в дорогу сборник из шести текстов «авторской прозы», и совсем другое — книжку-малютку, на которой проанонсирована девочка с калотипа. Девочка, мне кажется, имела больше бы шансов проткнуть пузырь рынка. Но это опять актуализация, ладно. В декабре я начал с первого текста, рассказа «Отец». Шестилетний мальчик там выходит во двор. Встречает товарища. Хочет сделать тому «укол». Они прячутся в подъезд, товарищ стягивает трусы, герой колет товарища щепкой в одну из ягодиц. ≪Укол≫ состоялся, но важна и деталь: щепку не выкинули, аккуратно инсталлировали меж полужопий, трусы натянули сверху. Во дворе встретили товарища номер два. Последовало воспоминание о том, как этот товарищ номер два однажды опорожнил кишечник за гаражами, на краю леса (действие происходит в новосибирском Академгородке, где дома воткнуты натурально в лес). И наш герой ходил смотреть на результаты упомянутого опорожнения целый месяц — ему хотелось узнать, как скоро они растворятся в природе. Сей странный интерес объяснялся воздействием ≪хтонических монстров≫.

На этом я бросил читать рассказ ≪Отец≫ и перешел к повести ≪Антиквар≫. В ней речь шла о любви немолодого филолога, сочинившего некогда диплом о драматургии Писемского (антикваром он полноценным сам не стал, возится по мере обстоятельств с коллекциями предков), к юной особе, интересующейся в том числе и совершенно экзотическими, на иной взгляд, формами чувственности. Герой застает свою возлюбленную и ее подругу на ночном кладбище… нет, тут лучше прямая цитата, мне не очень хочется пересказывать это.

— Черт ли в том, что я не ждал увидеть раскрытый гроб, голого мертвеца, двух, тоже голых, девчонок верхом на его носу и чреслах…

И я отложил книжку в сторону. Не то что я совсем против доброго кладбищенского юмора. Но надвигалось Рождество, Il est ne le divin enfant, потом Новый год, потом снова Рождество, не до калотипов. Я решил перенести чтение Постнова на январь. Январь, однако, явился со своими малютками. Московский приятель расчленил жену, питерский друг вроде битые сутки истязал в своей конуре малолетку (≪вроде≫ ставлю потому, что ≪друг≫), и прошел суд над уральской однокурсницей, воткнувшей нож в спину мужу, и на этом фоне мне вновь не хотелось возвращаться к историям про дерьмо в кустах и раскрытые гробы. А если и возвращаться, то лишь для того, чтобы сказать строгим тоном что-нибудь вроде:

—Я знаю много детей, которые, вопреки всяким венским фантазиям, не играются какашками, ни своими, ни чужими, я сам ими, насколько помню, не игрался, а также знаю я много взрослых, к которым хтонические монстры если и являются, то лишь перекинуться в буру или дурака, а вовсе не с заводными картинками с ночных кладбищ.

Снюхаться с парадигмой?

Позиция несколько пафосная, конечно, с обертонами даже и нравоучительности. Если ее подрихтовать под контекст, можно, наверное, даже ее и капитализировать, вмаслить в какой-нибудь тренд борьбы против пропаганды нездоровых тенденций. Некоторое время я лелеял эту выгодную мысль… На ≪Гомоскопе. Ру≫ есть рубрика ≪Анти-Педо≫. Продать туда заметку, что акция по сжиганию тиража книги, в которой пиарится интересненькая пластиночка, не только не вызвала бы противодействия со стороны внутренних органов, но могла бы, напротив, способствовать интеграции инициаторов акции в структуры, близкие доминирующей парадигме… Но вряд ли хорошо платят на ≪Гомоскопе≫, да и лояльность как таковую продать дорого невозможно. Этого кала на рынке хватает. Покупатель интересуется не мыслью, какая тут мысль, а личностью, со всеми ее селезенками и пертурбациями, и сделка сразу становится невозможной не по моральным даже, а по чисто техническим причинам: не во всякую щелочку втиснешь нормальную личность.

Так что, привет тебе, лампадка всемирной отзывчивости. Освети-ка тот уголок души, что отзывается на прозу Олега Постнова. Она нравилась мне раньше, нравится и теперь.

≪Отец≫ начинается со старинной выделки предуведомления. ≪Считаем долгом своим сознаться не только в собственном неумении и непривычке к составлению подобного рода документов, но, что важней, в определенной предвзятости, а значит, и необъективности...≫ — бла-бла-бла, мы знаем такие ≪бла≫ по именно вот что антикварным сочинениям, авторы которых вынуждены были —прежде чем оседлать перо —оправдываться перед домочадцами за расход лучин, перед собой за потраченное время, перед Богом за якшанье с музами… По-хорошему, первых два тягомотных абзаца из рассказа бы безжалостно выкорчевать, это мой искренний совет автору и его будущим редакторам. Он постройнеет, рассказ, больше людей его прочтет, ибо далеко не всякий даже и грамотный читатель захочет нырять в текст, встречающий вязкими кисельными берегами.

Но с другой стороны, много ли проку в увеличении числа читателей в полтора, даже и в два раза, с точки зрения коммерческой, это кошкины слезы. Может, и правильнее отцепить этих лишних, сразу бухнуть шлагбаум перед торопыгами, тем адресовать книгу, кто за функционально избыточным предуведомлением разглядит келью философа, свечные тени (не ставить же ≪тени от пламени свечи≫, верно?), шаящие (не проверяйте, в интернете нет такого слова) по углам. Летучая мышь пролетела, быть может. Замшелый фолиант фина воды. Никаких домочадцев нет, а если есть, то лишь как фигура речи. За окном хлещет, дождевые потоки смешиваются с нечистотами (канализацию еще не изобрели), на кладбище (оно еще не на окраине, а почти на центральной площади, у церкви) пьяный рыцарь насилует чью-то сестру, таинственный тугой звук плывет над городом, словно стонет в овраге подраненный большой колокол. А мой коллега в келье струит неспешно — «мы не хотим выдумывать себе неспешных оправданий, заранее сознаем слабость и недостаточность их и смиренно склоняем голову под справедливый упрек, лишь повторяя вслед…» — и воплощает собою аллегорию личного спасения в мире, который спасти невозможно.

Или вот из «Кольца Агасфера» (да-да, вычурное, излишне многозначительное название, которое хочется переадресовать коктейлю; что-нибудь вроде «бурая водка, гальяно, куантро, сливки»). Рассказчик вечеряет в компании любовницы и ее парня, парень о связи рассказчика со своей пассией не знает, и рассказчику, который нечасто оказывается в подобной ситуации, приятен такой расклад. Он, расклад, ему, рассказчику, льстит. Он, рассказчик, идет через темный коридор за бутылкой, что ли, и отражается в мутном зеркале. Видит чтото «забытое, но важное» в своем лице.

— Ошибки не могло быть, я тотчас узнал его. Это был мелкий сатана, кляйнер-мэнч, кривляка-джокер из колоды розыгрышей чужого счастья, подмигнувший мне с наглой развязностью хозяина-слуги, итог которой предрешен им. Прошлое и будущее исчезло; и в неправдоподобно сдавленный миг густого, как хрусталь, времени возвратился я в комнату…

Я согласен, что миг густого, сдавленного, как хрусталь, времени мог бы иметь более содержательную подкладку, чем кружок-треугольник с чужой девчонкой, но, в конце концов, клиенту не очень интересно, где повар добыл севрюжину, важно лишь, чтобы она отличалась достаточной свежестью. А эмоция явно подлинная — про этого сатану в зеркале. И безо всяких готических придыханий, без заламывания теней: про сатану, пойманного в себе, известно, сколь он мелок, и это гарантия, что наш герой не станет этим сатаной потрясать… Сколлекционирует его для себя в кипарисовый ларец, для безобидного домашнего употребления.

Так и есть, для домашнего употребления. Я не планировал этой темы в завершившейся главке. Но она сама напрыгнула: оба последних примера вышли — про одиночество.

Собь, просто собь

Может быть, мне просто нравится, когда пишут про одиночество? Я точно знаю, что мое — самое лучшее (это привысунулся кривляка-джокер). Но про чужое надо иногда почитать, чтобы иметь возможность сравнить.

Это такая тема, что проскальзывает без мыла. Трещинками, крапинками, оспинками. Протагонист «Антиквара» любит убирать в квартире. Грязь и пыль считает большими врагами рода людского, нежели даже чем смерть. Что, казалось бы, за каприз для высокой прозы: уборка, пыль. Но внимательный читатель ловит здесь за хвост все того же перхотливого демона. Уборка в квартире — это модель реорганизации рабкрина, маленькое сотворение мира, управление легионами и армадами. Превращение хаоса в космос (на прописных буквах я тут просто сэкономил; они подразумеваются, конечно). Никому даже не позвонил, носа ниоткуда не высунул, общением с двуногими пренебрег, а результат — слепил космос, плохо ли.

Та же история с молитвой, которой герои Постнова подчас как раз не пренебрегают. Отчебучиваешь серьезное высказывание, душу вваливаешь в контакт с бытием, но удобно, что никакие люди в процедуре не задействованы.

В книжке есть слово «собь». От «особенности» происходит, но означает другое. Скорее самостояние. Автономность индивидуума. Это хорошая штука, если ты идешь с ней сквозь реальную подвякивающую толпу; борьба за собь с пылевой тряпкой наперевес — некоторый, чего уж там, паллиативчик. Он нуждается в идеологии, которая вылущивается из антикварных досугов рода рассказчика. Человек приобретает антикварную штуковину потому, что она единственна. Другой такой ни у кого нет. Ну, может, конечно, бранзулетка из той же серии хранится еще и в Боготе, и в Еманжелинске, но это и далеко, и все равно — не тираж. Обладание уникальной вещицей и тебе придает уникальности… Есть в этом, конечно, некоторый надрыв. Будто бы уникальность передается микробами, которые перепрыгивают с канделябра прямо в душу владельца.

Авторитет Николая Бердяева — вот аж что призывается в подмогу для доказательства космической цены уникальности. Бердяев будто бы «ощущал нечто сродни брезгливости при виде сходства родственников, особенно близнецов». В каком контексте эту брезгливость испытывал певец темного вина русской души, я с ходу не нашел, изучу этот интригующий вопрос позже, но вот и у Набокова в «Отчаянии» не слишком нежно обходятся с две-капли-воды-братьями, которые зарабатывают на ярмарке тем, что никто не может найти в них и тени отличия. Одному из близнецов просто заехали как следует в ухо, после чего их уже нельзя было спутать.

Сюжет с близнецами — то есть с близняшками, конечно, — в книжке разыграется, и довольно прихотливый, выдавать не стану. А вот мысль о том, что в паре продавец-покупатель главнее и интереснее антиквар, тот, кто продает герою тайную страсть, волшебный объект, способный поработить, — эту мысль я и выдам, и оспорю. Конечно, в фигуре торговца, допустим, тем же героином (на всякий случай заверю заинтересованных лиц, что героин в книжке совершенно бутафорский, не имеющий ни малейшего отношения ни к реальности автора, ни даже к героям) присутствует объективная, так сказать, зловещность. Демонизм-сатанизм. Но сам торговец свою фигуру в романтический плащ не оборачивает, метафизической дымкой свое_ ремесло не окружает и о судьбах тех, кто запускает себе в кровь золотых рыбок, не думает. Помер клиент — ну, помер. Пришел за новой дозой — ну, пока не помер. Ничего личного, только бизнес.

Как и у перечисленных Постновым демонических продавцов старых сущностей. «Продавец шагреневой кожи. Венецианский старьевщик, из чьих зеркал отражения похищали своих хозяев, обрекая их на зазеркальное рабство. Петербургский торговец оживающими портретами». Вот именно — убедительный список. Ни Бальзаку, ни Чаянову, ни Гоголю личность инфернального маклака не интересна. Все они повествуют о похождениях инфицируемого, а не инфицирующего.

Оса на раскладушке

Кроме того, интересен-то не объект, если честно, а твое к нему отношение. Насчет канделябра и бранзулетки шибер мог обмануть. В Боготе такие штуки у каждого третьего, а в Еманжелинске они просто пылятся в витрине заброшенной аптеки. Или наоборот, в Боготе пылятся, а в Еманжелинске у каждого третьего. Все это неважно, если ты переживаешь свое чувство достаточно остро. Сквозная тема Постнова — прикосновение героя к чужой метафизике. То есть и на метафизике ударение делать не обязательно, можно просто «к чужой жизни», но поскольку она, чужая, всегда наяривает и пульсирует, то и метафизика из нее, куда деваться, сочится, как березовый сок.

Если тему сузить: прикосновение мужчины через конкретную женщину к плещущемуся за ее спиной бульону сексуальности. Мальчику Николеньке (рассказ «Оса») положили в комнату на ночь на раскладушке веселую Лику, которая совращать его не стала (ввиду того что габитус у Николеньки не самый товарный), но в шею до крови куснула, а утром двинулась своим путем — в психушку, обследоваться от нимфомании. Герою «Кольца Агасфера» не отказывает в плотских утехах небольших размеров барышня, но главным предметом его переживаний оказываются ее отношения с другим, «основным» парнем. Герою «Антиквара», как уже сообщалось, было явлено чудное мгновение на кладбище. Он, правда, некогда и сам был актантом жесткой эротической истории, сцену с разрытой могилой «заслужил» собственным пороком, но читатель не верит: герой, вестимо, просто приписал себе задним числом интересненький грешок, чтобы постоять на одной доске со своей упоительно бесстыжей подружкой.

Что же, читатель может посочувствовать такому герою. Трудно жить, сознавая, что подлинное либидо бурлит за чужими горами, а тебе разрешено лишь в бинокль тоннеля посматривать да раз в год подержаться. «Вы снова здесь, изменчивые тени», — аж дважды цитируется с пафосом «Фауст», но у Гёте речь шла о тенях реальных людей, а тут — сразу о фатаморганах.

Но это мнение такого самодовольного читателя, преисполненного солнц, забывающего на гребне удачи, что за его канделябрами и бранзулетками могут в любой момент явиться безжалостные румынские пограничники. А смиренный поклонник словесности понимает, что это вообще-то модель взаимоотношений человека с вечностью: вполглаза подглядеть да слегка подержаться.

Постскриптум

Рассказ «Отец», что выяснилось по завершении чтения, один из лучших рассказов, написанных когда-либо на русском языке. Если, конечно, вычеркнуть два первых абзаца. То, что происходит там между шестилетними героем и героиней (не только последнюю сцену, но всю цепочку их отношений), хочется отлить в самом замечательном серебре. Педофилы могут не беспокоиться, речь там о более тонких материях. Да, я исполняю пыль в глаза, риторический прием, выстреливаю в последней строке намеренно прирумяненным заявлением. Но в общем, почти уверен в том, что сказал.

Досье

Олег Постнов (1962, Новосибирск). Прозаик и филолог, кандидат наук. Автор монографий о Гончарове и Пушкине и нескольких художественных книг, среди которых выделяется роман «Страх» (2001). Перевел (вместе с Е. Горным) на русский язык пьесу Альбера Камю «Калигула». Готовит фундаментальное исследование о восприятии феномена смерти в России.