Он грезил единой Европой и покончил с собой, когда мечта сбылась, да еще под немецким флагом. Солдатская песенка «Лили Марлен», как у Фасбиндера, звучала над Римом, Парижем, Берлином, Будапештом, Варшавой и Веной — большим кошмаром для гуманитария-фундаменталиста мог быть только призрак будущего, когда те же чертоги европейского духа услыхали кваканье Микки-Мауса и народную песнь «Валенки».


ЦВЕЙГ был последним романтиком Европы, порождением века ХIХ. Склада тургеневского, с языками и наклонностью следовать за предметом страсти — будь то женщина или исторический интерес, он взволнованно регистрировал прилив общеевропейской благодати — прогресс книгопечатания, общественной гигиены, народного образования и избирательного права. Наибольшую травму нанесла ему Первая мировая — не человекоубийством, а дроблением Европы, торжеством инстинкта над культурой и обустройством настоящих границ. Прежде меж сателлитами стоял символический шлагбаум, да и тот больше для грузоперевозок — осенью 1918-го белые нации отгородились друг от друга контрольноследовой полосой. Особо это было болезненно для австрийцев, чье жизненное пространство съежилось до эпизодического пятачка с видом из Вены на суверенную Братиславу. Канон велел им катиться в карете куда придется, дирижируя токами под венские вальсы и посвист соловьев, и всюду, где придется, натыкались они на часовых. По воле века Европа размежевалась на 80 лет: Великая война впервые в истории познала сплошную линию фронта и ретранслировала рвы с колючкой в мирную жизнь. Хорошо русским: от Петербурга до Москвы дальше, чем от Польши до Франции, а им все кажется — рукой подать. Беспечные просвещенные австрийцы стукались об эти перегородки ежечасно и набивали шишку.

Цвейга накрыла клаустрофобия (австрийская душа вообще восприимчива к психозам). Он со знанием дела писал про немцев, русских, француженок и англичан, его особо интересовали немка на французском престоле и шотландка под домашним английским арестом, он по-парфеновски все хотел пощупать сам, заглянуть в колодцы, аукнуться в башни, кинуть камешек с водопада. Но разоренная Европа смотрела на него с подозрением и архивы открывала холодно. Он стал иностранец.

Того печальнее, что австрийский дух был в нем действительно неискореним: тщательно скрываемая национальная страсть к аномалиям, надломам и сексуальным нетипичностям прослеживалась уже в выборе героев. Ницше, Фрейд, Достоевский занимали его сильнее других, в беллетризованных биографиях подробно, хоть и с тактом описывались вынужденное девичество Елизаветы английской, половая негодность последнего из Людовиков и последствия этого для судеб Европы. Наверняка был у него соблазн закопаться с психоаналитическим фонарем в кладовые души Вильгельма или Николая, вывести европейскую катастрофу ненаучным путем из личных комплексов правителей, но у обоих были большие и скучные семьи, ничего интересного. «Меня влекут поверженные судьбой, но одержавшие моральную победу, — писал он в мемуарах. — Эразм, а не Лютер, Мария Стюарт, а не Елизавета, Костелио, а не Кальвин».

Мемуары назывались «Вчерашний мир» — плач по возлюбленному краю. «Нам выпало жить в эпоху массовых чувств», говорилось там ниже, и тоже без особого энтузиазма. Пробужденные от социальной летаргии массы не торопились с европейской идентичностью, внемля зову крови и почвы. Ересь национализма заполнила вакуум ослабших религий и понудила довоевать недовоеванную Великую войну. Те же священные союзы — Антанта и страны оси (иногда именуемые Центральной Европой) — снова сошлись на прежнем театре. Цвейги написали послание к человеку и приняли яд в феврале 42- го. На фоне миллионов смертей и насилий, руин городов, фабрик уничтожения и приказов по войскам не церемониться этот добровольный уход подданных нейтральной страны, пусть и родины великого канцлера, прошел малозначительным эпизодом. Подумаешь, Цвейг. Меж тем человек адресованное ему послание, видимо, прочитал. В Европе общий паспорт, общий язык, общая валюта и нет границ. Идея поверженного, одержавшего моральную победу, сбылась и в цвейговой биографии. Хоть посмертную нобелевку давай.