Артем ЖИТЕНЕВУ меня только что умер друг. Яшка Абасов. В Стамбуле. А до этого много лет назад умер еще один друг, наш общий с Яшкой. Гриша Гурвич. Тот самый режиссер и автор капустников. Похоронен в Иерусалиме.

А Вовка Левицкий живет в Хьюстоне, отец двух взрослых сыновей и маленькой дочки. А Дима Корш — в Израиле. И еще много и много друзей и приятелей, знакомых и родственников — в лондонах, нью-йорках, прагах и сан-францисках. Один даже в Гуанчжоу. А одна — в Петах-Тикве. У вас ведь так же? Живут, стареют, а потом умирают в других городах и странах друзья.

Нестерпимо больно, когда умирает друг. Очень горько, когда друг умирает так далеко от тебя, что весть о смерти при всей скорости современных коммуникаций доходит с таким легким опозданием, что уже не долетишь проститься. Просто не состыкуются рейсы.

Но я не об этом. Когда-то мой товарищ, а в чем-то даже начальник и учитель Владимир Яковлев, придумал в своем «Коммерсанте» термин new russians. Выражение быстро стало популярным, и о «новых русских» даже стали сочинять анекдоты.

Володя потом, продав издательский дом, уехал. Где он там странствовал — в Голландии, Штатах, Ирландии или постигал иные практики, — мне с уверенностью сказать трудно. Был у него свой путь к себе. А пару лет назад вернулся. Может быть, просветленным. Может быть, просто на время. Но вернулся Яковлев с идеей.

К этой простой и очевидной идее, как и ко всему, что талантливо придумывает и эффективно делает Яковлев, надо относиться с внимательностью и серьезностью. В общем, привез в Россию Владимир Егорович, как мне кажется, вредную идею. Про global russians.

Она про нас. Живем, мол, мы себе в Берлине, Москве и Париже. А все равно русские. Как бы неважно, где живем. У нас общие книги, арт-перформансы, песенки в iPod’ах. Общая нелюбовь к консоме и любовь к пельменям. Это мы уверенно прикрикиваем на продавца в магазине миланской улицы Монте-Наполеоне. Придумываем Google. Смакуем «лафит» в Париже. Завоевываем подиумы. Покупаем дворцы и издательства. Заставляем Европу есть блины с икрой: ешь, Лондон, пей, Ницца. Пой, приснопамятный Куршавель. Танцуй, Сардиния!

Это мы с Абасовым научили стамбульских музыкантов родному простенькому мотивчику, а потом восемь раз его же и заказывали. Мягкий Яша смущался и говорил: «В Стамбуле так не принято».

— Че не принято? Вот бабки, пусть поют. Рули, Россия!

Это у нас теперь можно в Сочи запросто выпить с ван Дамом. Сам пил. Или потрогать проходящую мимо Наоми Кэмпбелл. Если Доронин по шее не надает.

Я когда был маленьким, так мечтал о джинсах! В первый раз оказавшись за границей, привез оттуда связку баночного пива, кокос и памперсы для племянника. У меня вследствие всего этого появился комплекс. Я поначалу радовался каждому встречному «штатнику». Потом, повзрослев, был счастлив, что и я могу заказать из Москвы VIP в лондонском Pacha и слетать туда на вечеринку. Делать бизнес в Вене. И, наконец, уже позже стал надменно снисходителен к бюргерам, а испанской девочке в Марбелье уверенно чеканил: I’m russian, and I’m proud!

В общем, стал я поначалу снобом.

«Сноб», иронизируя над такими, как я (не над собой же?), назвал свой журнал мудрый и чуткий к приметам времени Владимир Яковлев. Журнал для global russians. По-журналистски очень точно нашел аудиторию. Очертил круг. Внутри него global, которым что миланский шопинг, что концерт в Метрополитен Опера — события местного значения. Узок этот круг при всем его глобализме. Много меньше Садового и даже Бульварного кольца. Страшно далек от народа.

В общем, я вышел из круга.

А вне круга — другие русские, local russians. Для которых поездка из Соль-Илецка в Оренбург — событие, а огромный мир сжался до экрана телевизора, где мысли от Кати Андреевой, а танцы — на льду. И напротив — ковер над диваном.
Шагнул я обратно в круг. Не-а… Вышел. Потому что чем больше я global, тем меньше local.

Старо как мир. Размашисто быть человеком мира — global russians, только местные — local russians — ненавидят. Тысячу раз было. Западники и славянофилы. Журнал «Октябрь» и журнал «Новый мир».  Космополиты и патриоты. Доходило до драк, революций и прочего братоубийства. Но в руке у ведущего снова и снова появляется мел и очерчивается круг. Элита и чернь. Два народа в одном. Кто по-французски, а кто по-нижегородски. Евгений Ю. Додолев — на этой же странице в этом же журнале. Андрей Доб­ров — в этом же журнале на этой же странице.  Разделенная нация. Русский крест. Мел судьбы.
И без того негустой слой толковых и мыслящих людей размазывается по планете. Растрачивается на боление за «Челси», прогулки по Брайтону, сидение в лабораториях чужих университетов и праздную суету Лазурного берега. Посыпается блестками селибритис.

Как бы ни  красива была идея. Как кокос! Как джинсы! Как памперсы! Но праздничное ощущение, что мы теперь такие же, как весь мир, — запросто наравне, оборачивается тревожным чувством, что тем самым мы отгораживаемся от настоящего, а не лондонски-блинного нашего. От моего южного города у моря, поселка Семибратово Ярославской области, Соль-Илецка. От местных, от своих. А они не простят.

Их, уехавших жить и умирать в чужих весях. Нас, посчитавших, что раз ты русский в душе, то как бы неважно, где ты живешь. Важно. Семя должно падать в родную землю, потому что в другой земле — чужой урожай.

Отечественная аристократия сто лет назад любила жить на весь мир: копить деньги в Швейцарии, столоваться в Париже, лечиться в Баден-Бадене и гулять в Ницце. Догулялась.