В официальных биографиях поэта говорится, что родился он под Смоленском 21 июня 1910 года в крестьянской семье. Так, да не так. Был он скорее из однодворцев. Отец его, Трифон Гордеевич, кузнец, взял ссуду в банке и купил хутор, на котором жила и работала семья. Александр Трифонович так вспоминал о детстве: «В жизни нашей семьи бывали изредка просветы относительно достатка, но вообще жилось скудно и трудно и, может быть, тем труднее, что наша фамилия в обычном обиходе снабжалась еще шутливо-благожелательным или ироническим добавлением «пан», как бы обязывая отца тянуться изо всех сил, чтобы хоть сколько-нибудь оправдать ее. Между прочим, он ходил в шляпе, что в нашей местности было странностью и даже некоторым вызовом, и нам, детям, не позволял носить лаптей, хотя из-за этого случалось бегать босиком до глубокой осени. Вообще многое в нашем быту было «не как у людей».

В семье много читали, и Твардовский стал сочинять, еще не умея толком писать.
Первые публикации были сделаны по протекции его земляка Исаковского. Однако литературный дебют совпал с серьезным испытанием — семью хуторянина в шляпе, понятное дело, раскулачили, а молодой поэт всецело поддерживал политику партии и единственный из семьи не был отправлен в ссылку. Первую свою Сталинскую премию он получил в 1941-м. Но уже до этого он комиссаром и фронтовым журналистом столкнулся с военной жизнью: присоединение Западной Белоруссии и Финская война. И, вероятно, именно Финская повлияла на него и поэтически, и граждански.

Из записной потертой книжки
Две строчки о бойце-парнишке,
Что был в сороковом году
Убит в Финляндии на льду.
Лежало как-то неумело
По-детски маленькое тело.
Шинель ко льду мороз прижал,
Далеко шапка отлетела.
Казалось, мальчик не лежал,
А все еще бегом бежал
Да лед за полу придержал...

Среди большой войны жестокой,
С чего — ума не приложу,
Мне жалко той судьбы далекой,
Как будто мертвый, одинокий,
Как будто это я лежу,
Примерзший, маленький, убитый
На той войне незнаменитой,
Забытый, маленький, лежу.
1943

Обратите внимание на дату — стихотворение написано в 43-м, когда «Василий Теркин» — книга про бойца уже была любима всеми нашими солдатами, а Твардовский все вспоминал и писал про примерзшего маленького убитого парнишку на незнаменитой войне. И никакого противоречия в этом нет. «Теркин» — великая и честная книга. И за честность эту ее и полюбили в первую голову солдаты войны. Твардовский вспоминал: «Книга про бойца», каково бы ни было ее собственно литературное значение, в годы войны была для меня истинным счастьем: она дала мне ощущение очевидной полезности моего труда, чувство полной свободы обращения со стихом и словом в естественно сложившейся непринужденной форме изложения. «Теркин» был для меня во взаимоотношениях поэта с его читателем — воюющим советским человеком — моей лирикой, моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой, разговором по душам и репликой к случаю».

Солженицын называл «Теркина» чистозвонным. А другой наш лауреат Нобелевской премии эмигрант Иван Бунин написал: «Это поистине редкая книга. Какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всем и какой необыкновенный народный язык — ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, то есть литературного слова!»
Уместно напомнить, что в «Теркине» нет ничего ни про партию, ни про Сталина.

И еще одна деталь. Каждая глава имела законченный сюжет. В отличие от романов с продолжением, авторы которых пытаются напустить тумана, для того чтобы привлечь внимание к следующему эпизоду, Твардовский писал так, чтобы каждый новый читатель читал как будто с начала, а читатель, смертельно раненный, не огорчался бы, что не узнает дальнейшего хода событий. Сопереживание Твардовского — вещь в его творчестве необыкновенно важная.

Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они — кто старше, кто моложе —
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь, —
Речь не о том, но все же, все же, все же...

Сопереживание и ответственность характерны и для редакторской деятельности Твардовского. Он возглавлял «Новый мир» дважды: с 1950 по 1954 год и с 1958 по 1970-й.

Во второй срок его редакторства в журнале были опубликованы Валентин Овечкин, Василь Быков, Федор Абрамов, Борис Можаев, Юрий Трифонов, Юрий Домбровский. В 1961 году «Новый мир» опубликовал «Один день Ивана Денисовича» Солженицына. Когда рукопись попала к Твардовскому, он не сомневался в том, что печатать нужно, хотя вовсе не был уверен, что получится. Строжайшая конспирация, пока не удалось получить благословение лично от Хрущева.

Кстати, «Один день...» придумал Твардовский. У Солженицына повесть изначально называлась «Щ-282».
Разумеется, все, что хотелось публиковать, не получалось. Так, прочитав в самиздате «Чуму» Альбера Камю, Твардовский немедленно решил печатать. На внутреннем фронте все согласования и разрешения были получены. Но предисловие Твардовский попросил написать французского поэта Луи Арагона.

Лауреат Международной Ленинской премии мира вместо предисловия написал донос в ЦК КПСС, где сообщил, что покойный Камю в свое время вышел из рядов компартии, — уже набранные гранки рассыпали.

В своих литературных вкусах главный редактор «Нового мира» был достаточно консервативен. Так, он отказывался печатать Андрея Вознесенского, объясняя это тем, что ничего в этих стихах не понимает. Но когда Вознесенский попал в опалу и его перестали печатать вовсе, вот тогда его напечатал «Новый мир». Из чувства поэтической солидарности главного редактора.

После того как Хрущева сместили, «Новому миру» стало трудно, но Твардовский продержался еще шесть лет. Самого его трогать не могли, но постепенно выдергивали из журнала преданных его единомышленников и внедряли идеологических неприятелей. В 1970 году Твардовский понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно и подал в отставку. В 1971-м он умер.

В Поминальном слове о Твардовском Солженицын написал:
«Под лучшую музыку несут венки, несут венки... «От советских воинов»... Достойно. Помню, как на фронте солдаты все сплошь отличали чудо чистозвонного «Тёркина» от прочих военных книг. Но помним и: как армейским библиотекам запретили подписываться на «Новый мир». И совсем недавно за голубенькую книжку в казарме тягали на допрос.
А вот вся нечётная дюжина Секретариата вывалила на сцену. В почётном карауле те самые мёртво-обрюзгшие, кто с улюлюканьем травили его. (Это давно у нас так, это — с Пушкина: именно в руки недругов попадает умерший поэт.) И расторопно распоряжаются телом, вывёр-тываются в бойких речах.

Обстали гроб каменной группой и думают — отгородили. Разогнали наш единственный журнал и думают — победили».