Мейнстрим, особенно в кино, вроде перил, по которым разные серьезные штуки, идеи съезжают к нижней ступени эволюции, поддерживая в ее массе некую норму — поведения, речи, жизни. Другими словами, это важная деталь в сложной системе противовесов, каковой и является взаимодействие культуры и искусства. Автор «Бумера» Петр Буслов дает в «Высоцком» простые эквиваленты вещам странным и сложным, о которых и говорить принято странно, а то и юродиво, зачастую в сложной поэтике, со всей возможной стилистической изворотливостью, так что высказывание превращается в глоссолалию, и поди разбери.

В фильме Буслова, оказавшемся по-хорошему и внятно идеалистическим, несмотря на тщательные материальные фактуры обстоятельств, времени и наружности, по перилам как раз съезжает старинная хорошая и важная идея о том, что мир ловит человека и в некоторых довольно исключительных случаях не может его поймать. И что таков случай Высоцкого, которого мы застаем к моменту клинической смерти и за год до его окончательной смерти летом 1980-го. Мир рядом с ним и вокруг представлен охотой и ловитвой абсолютно буквально. Высоцкого пасут, прослушивают, записывают, и эта трагикомическая травестия звукозаписи создает необходимый стереоэффект. Этот мир охоты и травли, политики и шоу придает себе огромное значение, которого у него на самом деле нет, и не только потому, что главному герою о нем невдомек, в этом пространстве он фигура отсутствия — так уж устроен и выстроен сам фильм, а потому что по-другому было бы адски грустно. Буслов в своих полнометражных и короткометражных романтических фильмах с этой грустью как раз справляется. Пока сюжет наматывает все остросюжетные коллизии оперативной возни органов госбезопасности вокруг Высоцкого и паленых филармонических затей, тот втянут в конфликты куда более сложные, чем сиюминутные политические, а по-хорошему — в единственно реальные, в конфликты со смертью и немотой. То, что они показаны единственно подлинными, главным образом и представляет ценность появления этой картины. Для разведения этих двух качеств — реальности смерти, любви и слова и ей сопутствующей морочащей внешней мнимости — Буслов придумывает балаган ближайшего окружения Высоцкого с превосходной реинкарнацией администратора варьете Варенухи в лице актера и режиссера Дмитрия Астрахана, с суетой карикатурных и будто готовых вот-вот растаять в дрожащем воздухе образов личного врача (Андрей Панин), лучшего друга (Иван Ургант), жадного администратора (Максим Леонидов). Эти призраки отвлекают на себя внимание, они прикидываются настоящими, хотя существуют в одномерной конкретности простейших элементарных действий и мотиваций.

До сих пор мифология Высоцкого побеждала, укрывая от массового сознания, что Владимир Высоцкий, настоящий большой поэт, тут и к Бродскому не ходи, чтобы это понимать, был сложнее своего времени, сложнее его политических и гражданских противоречий, что он решал не политические — поэтические задачи, противостоял не строю — молчанию, нараставшему в нем изнутри. Наркотики, самоубийственное упрямство, при ведение себя на край жизни преодолевали собственную немоту, невозможность писать: «Я так живу, в этом мой смысл». Не так уж много фильмов, особенно блокбастеров, в которых говорилось бы о смыслах. Особенно так просто и естественно. Живут, мол, среди нас — балда балдой, любят, молятся, сочиняют и когда-то всегда умирают, особенно не замечая искусственного мира, жалко и жадно играющего в замороченные игры на деньги и кресла. По сути, именно о сложности мира пытается рассказывать картина «Высоцкий», в какой-то момент упраздняющая весь свой пружинный детективный задор молитвой за всех, живых и мертвых — «у Бога мертвых нет». Может быть, чтобы этот сложный мир состоялся на всех уровнях картины, он должен был быть длиннее, протяжнее, чем позволяет избранный монтажный темп. Но и тот, что есть, отстраняется от искусственной круговерти мира, дурной охоты, суеты, бессмысленной перед лицом слова, любви и смерти. Одинокая тень Высоцкого накануне смерти, умирающего «от себя», побеждает большой маленький мир, его назойливую вербовку, потому что душа его, посмевшая посметь, трудно идет другими путями, и здесь его уже нет. Фильм, ни минуты не житийный по своей структуре, приближается к житию по смыслу, согласно которому люди, которых мы любили, не отпускали, ждали, которые ушли, ушли чистыми, мир совлекся с них легко, как одежда не по росту. Легко, потому что они не принадлежали этому миру и отклонили его притязания на них.

Другие материалы главной темы