corbis/fotosa Андрей Ильич Фурсов несколько лет назад назвал нынешний кризис матрешкой. У него были к тому свои соображения, я буду говорить только про экономические аспекты.

Действительно, кризис начался как стандартный циклический, однако затем перерос в кризис «рейганомики», характерными чертами которого являются падение совокупного спроса и долговой кризис. Отметим, что в истории такое явления уже наблюдалось — в начале 30-х годов прошлого века, но после Второй мировой войны ситуация выправилась, чисто экономический упадок продолжения не получил. А что можно сказать сегодня? Мне и моим коллегам кажется, что нынешний кризис стал началом третьей, внешней «матрешки» — общего кризиса, даже не капитализма, а модели экономического развития.

 

НТП и рынки

Современная модель развития, которую называют «научно-технический прогресс» (НТП), оформилась в XVII—XVIII веках в Западной Европе после «ценностной революции» XVI—XVII веков, которая отменила господствовавший до тех пор больше тысячи лет запрет на ростовщичество. Разумеется, как и всякий библейский запрет, он не соблюдался абсолютно, но в целом в системе экономических взаимоотношений ссудный процент не использовался. Там, где его использовали почти легально, в торговых республиках типа Венеции или Генуи, он играл скорее роль страхового взноса, а собственно производственные процессы были построены на цеховых принципах, при которых и объем, и технологии, и номенклатура производства были жестко ограничены.
Мы не будем сейчас обсуждать причины появления капитализма, но обратим внимание на одно принципиальное обстоятельство. Как только капитал стал использоваться как источник инноваций хотя бы в технологиях, например, за счет создания мануфактур, которые повышали производительность труда по сравнению с моделью городских цехов, возникла серьезная проблема, куда девать полученный продукт.
Не секрет, что позднеантичная мануфактура давала довольно высокую производительность труда, уж точно выше, чем средневековое цеховое производство, но, вопреки тезисам Маркса, она уступила свое место менее эффективному феодализму. Почему? А дело в том, что у этой мануфактуры не было рынков сбыта, рабовладельческое общество не создавало достаточный объем потребителей. Пока Римское государство поддерживало городской плебс («хлеба и зрелищ») за счет внеэкономических источников доходов (военная добыча и серебряные рудники в Испании), мануфактуры работали успешно, затем они неизбежно отмирали.
Сходная проблема неминуемо должна была встать перед зарождающимися центрами капитализма. Да, у них был источник денег, на которые они могли создать мануфактуры. Но избыточный (относительно нормального, стабильного, устоявшегося за много веков уровня жизни населения) объем производства (или тем более новые, инновационные продукты) должен был найти своего потребителя. Единственным источником сбыта мог стать внешний по отношению к этим центрам рынок.
Разумеется, при этом необходимая на этих внешних рынках продукция должна была продаваться дешевле, чем местная, быть более качественной или просто новой, но такие продажи неминуемо разрушали собственное производство в этих внешних регионах, что пополняло армию безработных и пауперов. Мы хорошо помним и историю огораживания в Англии, когда «овцы съели людей», поскольку получаемые мануфактурным способом ткани были дешевле, чем ткани ручной работы. Помним и жуткий голод в Индии, когда, как писали очевидцы, по обочинам дорог валялись кости умерших от голода сотен тысяч (если не миллионов) ткачей и членов их семей, не выдержавших конкуренции с завозимыми из Англии фабричными тканями…


Технологические зоны

Отметим главное: опережающее финансирование инноваций оправдано только в том случае, если имеет место постоянное расширение рынков сбыта. Эти рынки должны обеспечивать как сбыт перманентно дешевеющих традиционных продуктов, так и получение технологической метрополией дополнительных доходов, для того чтобы окупать производство инновационных продуктов.
Соответственно, уже в XVIII веке началось развитие так называемых технологических зон, которые стали такими технологическими метрополиями и постепенно расширяли свои рынки сбыта и области политического влияния. Иногда технологические метрополии и просто метрополии совпадали: Британия категорически запрещала развитие производства в своих колониях, они должны были быть чисто сырьевыми придатками. Даже финансовая система была выстроена таким образом, чтобы в колониях не могли возникнуть самостоятельные источники капитала: на территории Великобритании ходили бумажные деньги (фунты стерлингов), запрещаемые к вывозу, а в колониях — печатаемые на местах золотые монеты, гинеи, которые все, кто хотел приехать или вернуться на родину, должны были везти с собой.
Второй технологической зоной вслед за Великобританией должна была стать Франция. Но Великая французская революция, а затем наполеоновские войны помешали стране сформировать свою зону. Второй технологической зоной стала Германия, которая включила в свой состав (именно как технологической зоны, а не государства) Австро-Венгрию, часть Италии, Северной и Восточной Европы, а также Россию. Окончательно эта зона оформилась после победы во франко-прусской войне, к концу 60-х годов XIX века.
Третьей зоной стали США — после освобождения от британской колониальной зависимости они начали развивать свою промышленность, темпы роста которой особенно ускорились во время Гражданской войны 1861—1865 годов. Четвертой зоной в начале ХХ века стала Япония. Однако уже к концу XIX века у первых трех зон начались проблемы: их расширение в Атлантическом бассейне стало резко замедляться в связи с исчерпанием свободных рынков.


Кризисы эффективности капитала

Что это означало с точки зрения капитала? Что вложения в инновации и новое производство становились все менее и менее рентабельными. Начался кризис падения эффективности капитала. Разумеется, поскольку этот процесс был абсолютно неравномерным — и по отдельным отраслям, и по регионам, — распознать его было достаточно сложно, но сегодня, глядя на ситуацию из будущего, мы можем этот процесс увидеть более-менее четко. (Отметим, что сама мысль о том, что для нормального развития капитализму нужны расширяющиеся рынки сбыта, мелькала уже у Адама Смита, а в начале века она стала источником спора между Лениным и Розой Люксембург, причем последняя активно критиковала тезис Ленина о том, что «капитализм сам себе создает рынки сбыта».)
Итогом стало резкое усиление до того обычных, но не столь масштабных циклических кризисов, которые стали существенно дольше по продолжительности (депрессию после кризиса 1907 года лет 20 называли в США Великой), а главное, стало понятно, что единственный способ продолжить развитие — это перераспределить рынки сбыта в свою пользу. В результате мир получил Первую мировую войну, однако ее единственным прямым результатом стало то, что одна из технологических зон, до того имевшая не только собственное производство, но и собственную валютную систему, эту систему потеряла. Косвенным следствием стал приход к власти в бывшей Российской империи партии, которой удалось то, что не удалось национальной буржуазии царского времени, — построить собственную технологическую зону. Пятую и последнюю.
Отметим, что базовые экономические противоречия Первой мировой войной решить не удалось, а значит, для передела рынков в свою пользу была нужна война вторая. Она не замедлила разразиться, и по ее итогам из пяти технологических зон осталось только две. Как и полагается, первое время они отлично развивались, осваивали новые рынки, делали бомбы и рвались в космос… А вот дальше возникли те же самые проблемы.
Поскольку объем рынков у советской зоны (в части совокупной возможности купить) был существенно меньше, чем у американской, в нашей стране кризис начался раньше,  в самом начале 60-х годов. Но экономика у нас была плановая, диспропорции по возможности компенсировались, по этой причине кризис развивался медленно. А вот в США все происходило хотя и позже, но быстро и жестко: 71-й год — дефолт, отказ от обмена долларов на золото, затем поражение в войне во Вьетнаме, 1973—1974 годы — резкий рост цен на нефть и, соответственно, издержек, затем стагфляция. Это, как понятно, не был циклический кризис (они столько не длятся), это был натуральный кризис падения эффективности капитала, реинкарнация кризиса конца XIX — начала XX века.


«Капитализму тут пришел ну прям конец…»

В этот момент Маркс мог бы улыбнуться: капитализму грозило поражение — в полном соответствии с его теорией, но не потому, что социализм рос быстрее, а потому что он рушился медленнее. Однако СССР не стал форсировать выигрыш, предпочтя сохранять status quo, а руководство США нашло выход из положения. Им было необходимо запустить новую «технологическую волну», но на спаде (и без войны) это не получится. Значит, нужно имитировать расширение рынков. И тогда финансовые власти США начали стимулирование конечного спроса, что и составляло суть «рейганомики».
Своих целей они достигли: новая «технологическая волна» была запущена, СССР распался и как технологическая зона, и как страна, и в этот момент теоретически нужно было активами (в том числе рынками), полученными на этом распаде, «закрыть» долги, сделанные за десятилетие «рейганомики». Однако у власти уже находилась администрация Клинтона, ставленники Уолл-стрит, для которых эмиссия и создание новых долгов были главными источниками доходов. И вместо того чтобы закрыть краник, они использовали полученные активы как залоги под новые долги. Как следствие мы получили «золотой век» Клинтона, который сменился перманентными кризисами 2000-х годов.
И сегодня мы уже смело можем сказать, что третья оболочка кризиса-матрешки — это реинкарнация кризиса 70-х годов, очередной кризис падения эффективности капитала. Только раньше это происходило в рамках конкуренции нескольких технологических зон, а сегодня — в рамках одной. Но сути дела это не меняет.
Есть и еще одна тонкость. Предыдущие два кризиса происходили в рамках более или менее естественного накопления долгов. Исключением стала Великая депрессия, которая во многом была вызвана падением частного спроса после 20-х годов, когда он немножко стимулировался кредитным механизмом. Сейчас у нас заканчивается период массового стимулирования спроса за счет механизма «рейганомики», поэтому нас ждет не медленное загнивание (как это было в СССР в 80-е годы), а предварительное весьма и весьма ощутимое падение.
Главный же вывод заключается в том, что механизм НТП, который несколько веков определял развитие человечества, на этом закончился. Вообще. Целиком и полностью. У него нет больше ресурса, а тот, что был, исчерпан даже больше, чем можно было ожидать при естественном развитии событий. Нас ждут серьезные проблемы, связанные со списанием неподъемных долгов, разрушением всей мировой финансовой системы. Это значит, что новую модель развития нам придется искать не в тиши кабинетов, имея впереди как минимум несколько десятилетий, а в крайне жестких социально-политических условиях.