Противопоставление традиции и современности является классическим. В том смысле, что первое действительное различение этих сущностей явлено миру христианством путем полагания Ветхого и Нового Завета в Библии. Все дохристианские времена названы «ветхозаветными», или традиционными. Вся христианская история полагается в качестве Нового времени, а значит, и современности.

Дохристианская цивилизация существует в Вечности, у которой нет ни начала, ни конца. Христиане же существуют в Истории, которая конечна и подчинена замыслу Божьему. Христианство создало новый тип человеческого мышления — мышления исторического и, значит, соразмерного всей проблематике существования человечества в целом, от его начала и до его конца. Появление исторического типа мышления (в отличие от мышления ситуативного и задачного, господствовавшего до христианства) задало человечеству тренд развития на тысячи лет.

Два предела философии

Христианская философия наследовала философии Платона, который разделил мир на два — на мир идей и мир вещей, объявив мир идей подлинным и вечным, а мир вещей лишь пространством изменчивых и непостоянных реализаций мира идей. Платон тем самым создал возможность полагания мышления как существующего в мире, а христианство сделало этот мир историческим.

Ничего более нового и более революционного, чем привнесенное христианством пространство истории исторического мышления, человечество пока не породило. Этой нашей современности более 2000 лет.

Итак, первое полагание и различение традиции и современности связано с возникновением христианства, ассимилировавшего платоновскую философию.

Второе подобное полагание и различение связано в нашей (имеется в виду — европейской) цивилизации с появлением науки на рубеже так называемых Средних веков и Нового времени. Появление науки и идеологии просвещения как попытки противопоставления уже христианству, выступающему в роли традиции, задают еще один рубеж нашей современности. Этот рубеж сформирован возникновением научного (или естественно-научного) типа человеческого мышления. Революционность возникновения этого типа мышления, полагание его вместе с историческим (христианским), а иногда и вместо исторического (христианского) в качестве предельной (ведущей) онтологии (картины мира) обеспечивали человечеству процессы развития в течение последних 400 лет. Это и есть наша вторая современность. От Декарта и до сегодняшнего дня.

Если удерживать в качестве рамки, организующей наше рассуждение, представление о том, что граница между традицией (архаикой) и современностью (модерном) проходит прежде всего в мышлении и связана с возникновением новых типов человеческого мышления, которые на какой-то исторический период становятся ведущими и как бы подчиняют себе все остальные типы мышления, то в высшей мере странной представляется современная философия (а точнее идеология) традиционализма, поскольку, она не предъявляет нам своих оснований. А именно: не указывает нам, к какой традиции она принадлежит и на какое именно мышление опирается. Если это мышление дохристианское, то оно а-исторично, и, значит противопоставление архаики и модерна вообще невозможно, поскольку в Вечности нет ни того ни другого. А если это традиция до науки Нового времени, то есть средневековая (со схоластикой и «Молотом ведьм»), то вряд ли сегодня возможен отказ от инженерии, проектирования и других типов человеческой деятельности, порожденных научным мышлением в Новое время.

Наука онтологически предположила Природу рядом с Богом. Необходимо особенно подчеркнуть, что именно «рядом». Распространенное заблуждение, что наука «отменила» Бога, — это всего лишь заблуждение, правда, дорого стоившее человечеству. Эпоха Просвещения, расчищавшая путь современной науке для того, чтобы научное мышление в этот исторический период сформировалось в качестве ведущего и основного, вынуждена была требовать «отмены Бога», последствия этих требований мы ощущаем и сегодня. Наука никак не может отменить Бога, поскольку само научное мышление невозможно вне христианского (исторического) мышления. Наука в Вечности, где прошлое неотличимо от будущего, никому не нужна и принципе не бывает.

Cogito ergo sum

Рене Декарт, один из основоположников второй (научной) современности предположил субстанцию мышления и, более того, связал само существование человека с причастностью его к этой субстанции. «Я мыслю — следовательно, я существую». Гениальное прозрение мыслителя, породившее огромное количество ошибок и мифов, что отнюдь не умаляет его исторического значения. Это утверждение Декарта требовало в дальнейшем выяснять что значит «Я мыслю», поскольку вульгарное натуралистическое понимание этих слов привело, с одной стороны, к гипертрофированному значению роли индивида, порой даже и к отождествлению таких понятий, как «человек» и «индивид». А, с другой стороны, мышление в натуралистической трактовке было приписано к тому же индивиду и описывалось как его персональная эманация, происходящая чуть ли не в его собственной голове, а у тех, кто плохо «соображает», — в другой части того же человеческого индивидуального тела. Эти заблуждения лежат в основаниях и современного либерализма, и современного так называемого постмодернизма.

Мышление есть субстанция, лишь реализующаяся на людях. Она существует сама по себе, и она исторична. Люди же существуют в истории лишь по сопричастности к этой исторической субстанции мышления. Мышление исторично в том смысле, что его, как «фарш, невозможно провернуть назад». Однажды случившееся мышление невозможно отменить или «сделать вид, что его не было». Состоявшееся событие мышления будет иметь последствия. Это первое. И второе: мышление коллективно и не принадлежит отдельным индивидам. Это отдельные индивиды могут за счет включения в коллективное человеческое мышление становиться людьми, жить и действовать в истории. Показательна сказка о Маугли. Ребенок, выросший среди волков, будет волком, а не человеком.

Именно революции в человеческом мышлении являются тем, что на самом деле отделяет одни времена от других, традицию от модерна. Конкретным выражением таких революций является смена предельных онтологических картин, организующих наше мировоззрение и миропонимание, а значит, и смену мировоззрений. Такими были и христианское мировоззрение, и научное мировоззрение. Первое утверждало Человека, как созданного по образу и подобию Бога-творца, – имеющего творчество в качестве основной своей функции и стремящегося познать непознаваемого Бога, а значит, и самого себя, то есть Человека. Этот Человек есть организованность коллективная и живущая в Истории, то есть имеющая начало и конец существования в этом мире (и не только индивидуальный), а также цель этого существования. Научное мышление предположило существование Природы и ее принципиальную познаваемость в отличие от принципиально непознаваемого Бога. Научная картина мира (онтология) являлась ведущей и всеобъемлющей для нашей цивилизации довольно долго. Как уже говорилось, 400 лет. Сегодня возможности естественно-научного типа мышления в качестве предельной онтологии исчерпаны.

Если мы признаем ключевую роль мышления не только для существования Человека (вслед за Декартом), но и для самой возможности исторического развития, имеющего цели (вслед за христианством), то изучение мышления, освобождение представлений о нем от психологистических и индивидуалистических предрассудков становится важнейшей задачей современности.

Философия или идеология. Метод.

Как мыслить мышление? Со времен Древней Греции за это отвечала философия. В европейской цивилизации до сих пор не окончен спор о том, что есть философия: 1) мышление о мышлении, 2) мышление о мире и 3) мышление о мышлении о мире.

В первом случае мы сужаем мышление до рассуждения о методе или даже методике. Долгое время такую функцию выполняла логика. Средневековая схоластика — одна из предельных форм такого мышления. В пределе абстракции метод может быть индифферентен к объекту или универсален, но пока такие допущения приводили лишь к вырождению рассуждения (дискурса). Грандиозную попытку построения такой сверхлогики или сверхметода предпринял советский-российский философ А.А. Зиновьев. Возможно, что ему это удалось. Его труды требуют отдельной сложной философской работы по их пониманию и осмыслению.

Во втором случае (когда философия есть мышление о мире), как правило, мы имеем дело с идеологиями, поскольку речь идет об объектах и картинах без обсуждения и рефлексии метода построения оных. Для предметного понимания этого утверждения важна российская история. Все попытки русской литературы выступать в качестве философии являются частным проявлением этого случая. «Толстовщина» и «достоевщина» в роли якобы действительной философии — это всего лишь идеологии.

Данное суждение не носит никакого оценочного характера, однако мы, русские, должны точно знать и понимать историю своей философии и называть все своими именами. У идеологий есть своя функция в этом мире, но она не тождественна философии. Так называемый «спор западников и славянофилов», выступающий в роли якобы философской дискуссии, — социальное противостояние, бессмысленное и беспощадное в своей чистой идеологичности. Это была псевдофилософская, сугубо идеологическая дискуссия, ставшая на годы преградой для развития российской философии, подменившая действительный содержательный конфликт, плодотворный для развития мышления, конфликтом социальным и гражданским, губительным по своей действительной сути.

Наследники западников, так называемые российские либералы, и наследники славянофилов, так называемые почвенники, патриоты, евразийцы и прочие как бы традиционалисты, и сегодня стараются на идеологической арене продолжать это бессмысленное противостояние.

Идеология важна и нужна для обеспечения массового социального и личного действия, однако за ней всегда должна стоять действительная философия, чьи основания подвергнуты проблематизации и сомнению. И в первую очередь свои собственные конструкции действительная философия сама, в отличие от идеологии, должна подвергать этим мыслительным процедурам, иначе очень велик риск попасть «не туда». Как «не туда» попала вся так называемая философия постмодернизма, отказавшаяся от претензии обеспечивать человеческое самоопределение и целеполагание. В идеологии постмодернизма эти функции вообще не нужны.

И в этом смысле постмодернизм есть глубокая архаика и традиционализм, поскольку возвращает нас в дохристианское понимание мира, как мира а-исторического, не целевого и не проектного. Постмодернизм есть «страусиная» идеология бегства (отказа) от христианской сущности современного Человека. Действительная философия, в отличие от идеологии, всегда позволяет ставить цели, проектировать и программировать будущее. Постмодернизм от этого отказался.

Ни славянофильство, ни евразийство, ни так называемый традиционализм не позволяют (по крайней мере еще ни разу не позволили) осуществлять социальное проектирование и ставить действительные исторические цели. Они проиграли на этом историческом пути и научному мировоззрению, и либерализму, и марксизму.

В третьем случае (полагая философию как мышление о мышлении о мире) мы вынуждены удерживать и онтологический (объектный) и методологический (инструментальный) план мышления. К такому способу философствования стремились и в Древней Греции (Платон и Аристотель), и немецкая классическая философия (Гегель и Кант, на их основе Маркс).

На этом же принципе самоопределения философии строилась и русская религиозная философия Соловьева, Франка, Флоренского. Русская школа религиозной философии XIX—XX веков базировалась на рефлексии христианства как предельной онтологии человечества. Эта философия, с одной стороны, была озадачена реабилитацией религии и христианской веры после пагубных воздействий Просвещения и отождествления науки и атеизма, а с другой стороны, она была направлена собственно на формирование философии религии как основания единого существования средиземноморских религий единобожия, как общего корня европейской (средиземноморской) цивилизации.

К сожалению, коммунистический эксперимент прервал в нашей стране эту философскую школу, однако он же и создал условия для возникновения другой.

Советская-российская постмарксистская философская школа, учрежденная А. Зиновьевым и Г. Щедровицким (при участии М. Мамардашвили и Б. Грушина), рассматривала именно этот (третий) вариант философствования как свою миссию. Более того, в течение сорока с лишним лет она практиковала именно такое философское мышление. Постмарксистская школа предложила рассмотреть мир не только как Мир Бога и способы познания его, не только как Мир Природы и, соответственно, науки и научного мышления, но и как Мир Мышления и Деятельности людей и методологию их познания.

Российская философия, представленная этими двумя школами, является достаточно исторически конкурентоспособной и соразмерной историческим вызовам. Сегодня нам с очевидностью необходимо, с одной стороны, преодоление наследия господства научного мышления и возвращение к вере в Бога как предельной онтологии человеческого существования, а с другой стороны, необходима замена научного типа мышления и связанных с ним идеологем эпохи Просвещения другой онтологической картиной, способной обеспечивать развитие, то есть проектирование и программирование будущего. Что, конечно же, не отменяет науки как таковой, но лишь устанавливает особого рода ограничение на научное мышление и фиксирует его в качестве одного из типов мышления без претензии на тотальность.

Мы также не должны повторять ошибки прошлого и российской интеллигенции XIX—XX веков, загоняя себя в бесплодные идеологические дискуссии по типу «западники — славянофилы» (а сегодня российские «либералы — евразийцы» или «постмодернисты — традиционалисты»), поскольку это всего лишь вторичные идеологические конструкции, не обладающие собственным содержанием и пригодные только для формирования социального и гражданского противостояния.

Действительная задача и проблема современной российской философии состоит в адекватной рефлексии как русской религиозной философской школы, так и русской-советской постмарксистской школы и, возможно, на основе этой рефлексии — правильного их синтеза. Преодоление исторических перипетий, которые мы сегодня называем кризисом европейской цивилизации, лежит именно на этом пути, и у России есть философское наследство, которым надо суметь с толком распорядиться. Это действительная задача для нашего «национального ума».

Другие материалы главной темы