Выбор господствующей формы собственности и связанной с ней модели капитализма — отнюдь не формальная проблема. Как показывает исторический опыт, от этого выбора может зависеть успех или неуспех социальноэкономического развития страны.

Две большие разницы

Сегодня модно противопоставлять две разновидности капитализма — shareholder и stakeholder и мудро рассуждать об их преимуществах и недостатках. (Shareholder-модель: распыленная и чаще всего анонимная акционерная собственность, не предусматривающая вовлечения собственников в управление предприятием, условно — англосаксонская модель капитализма; stakeholder-модель: концентрированная, в предельном случае единоличная, собственность, чаще всего в форме семейных предприятий или предприятий, образованных на основе близких дружественных связей, предусматривающая непосредственное участие собственников в управлении предприятием, условно — германская, или рейнская, модель капитализма. — Прим. ред.) Успех первого зависит от хватательного рефлекса и быстрой реакции — владельцы акций следят за ежедневной отчетностью, и если прибыль не вполне соответствует их ожиданиям, то идут на всяческие меры — от продажи акций до давления на руководство компании, иногда очень жесткого. Но даже и этого зачастую не нужно, поскольку у руководства идентичные интересы — их зарплата, бонусы и цена их собственных пакетов акций настраивают на внимательность к краткосрочным биржевым колебаниям. Поэтому они заинтересованы в поддержании рыночной капитализации любой ценой. Этому обычно противопоставляется так называемый рейнский капитализм, то есть мелкие и средние компании, как правило, германские, скандинавские, японские и т.п., нацеленные на долгие горизонты прибыли.

Между тем основная — не формальная — разница не в этнических корнях и не в культурных предпочтениях, а в чем-то еще более фундаментальном. Shareholders являются временными владельцами, и их цель — выжать все, что можно, и быстро убежать, а stakeholders являются долгосрочными собственниками, знающими, что им жить с доходов своей собственности не только сегодня, но и через десятилетия, она четко принадлежит им, и лучших вариантов у них нет и не предвидится. Типичный stakeholder — это мелкий собственник, который все вложил в свою фирму, бежать ему некуда, и это все, что он может передать по наследству, чтобы получить тем самым возможность наслаждаться заслуженным покоем. В деньги такие люди не верят, ибо деньги могут обесцениться, их можно потерять, их могут отнять и т.п. Другое дело — родовая собственность.

Stakeholder: фамильные владения

Если говорить о веками сложившихся и исторически устойчивых примерах, то stakeholder — это крестьянин: он должен сначала получить от предков землю, а потом оставить ее потомкам в наследство. В этом воспроизводстве собственности — его основное обязательство перед предками и потомками. Если он в молодости плохо смотрел за землей, то это отразится не только на урожае в конкретный год, но также снизит стоимость его имущества, а также возможность с него прожить. Если он не будет иметь наследство и наследника, то может и пропасть в старости с голоду. То есть последствия рваческого или нерадивого отношения к земле оставались с ним надолго, если не навсегда. А это неплохой мотиватор. Отметим, что обрабатываемая земля намного более ценна, чем необрабатываемая, поскольку ее улучшали поколениями. В Китае тоже основным долгом крестьянина считалось принятие земли в наследство, уход за ней и передача ее дальше. Он не считался владельцем земли и даже не мог ее продать.

Выполнил свой долг хорошо — присоединился к пантеону предков, которому будут молиться его потомки, прося о благословении на каждое важное дело. Нет — исчезнет место, куда можно поставить домашний алтарь, а семья, ее достояние и сама память о ней пойдут по ветру.

Форма владения, связанная с shareholder, имеет совсем другие корни, прежде всего в форпостовом колониализме. Она изобретена в Западной Европе и является специфичной для нее.

(Это не значит, что до этого у государств и империй не было колоний вдали от родной метрополии — они, конечно, были, например, у малоазийских греков, которых вытолкнула с родной земли ее скудость. Однако, несмотря на сохранение постоянных связей с метрополией, люди уезжали навсегда и связывали свою судьбу с новой родиной. То есть, если пользоваться нашими терминами, они оставались в разряде stakeholders, но уже на новом месте.)

Переход на разделение труда и индустрию

Западная Европа изобрела нечто принципиально новое, а именно форпостовую экономику и shareholder-капитализм. Это случилось не потому, что они были умнее или кровожаднее других, просто так получалось выживать, а по-другому не очень.

Судя по всему, трансформация началась довольно давно. Ужасные катаклизмы XIV века доходчиво дали понять, что потенциал средневекового натурального хозяйства исчерпан, и оно не может обеспечить даже естественный прирост населения. Большие лесные массивы в Европе оказались сведены, таким образом был исчерпан ресурс дальнейших распашек. Местные культуры — пшеница, ячмень, овес и рожь — были далеко не так урожайны, как чудесный «мокрый» рис Китая или же кукуруза Нового Света. Рис, например, при должном уходе, мог давать несколько урожаев в год. У бедных европейцев не было ничего похожего. На всякий случай они страховались от неурожая и сеяли смесь (malin) — если какие культуры вымрут, то не все же сразу, что-то останется...

То есть, как ни старайся, плодородие поднять не удавалось. По мнению ряда экономистов, ужасающий двойной горб кризиса в процессе катастрофических вымираний XIV века указал на достижение своего рода равновесия между ценами на хлеб и смертностью. После очередного жуткого вымирания (от 30 до 50% населения и выше) цены падали, что немедленно приводило к росту рождаемости, обреченной оборваться очередным вымиранием. Выход был найден в переходе на промыслы: если раньше лес был источником мяса, рыбы, сена, хвороста и т.п., то теперь все это надо было покупать. Это открыло возможность выживания на новых территориях, где не рос хлеб, но зато можно было держать скотину или ловить рыбу, то есть делать сыр, колбасу, солить рыбу, производить кирпичи, варить пиво, перевозить все это, доставляя покупателям все это и многое другое. Это открыло огромные новые территории освоения, например, атлантического побережья. Все это ставило во главу угла рынок, что, по мнению Иммануэля Валлерстайна, дало старт капитализму.

Одна незадача: экономика нарождающегося Нового времени с развитым разделением труда привела к острой зависимости от монетизации. Срочно нужны были деньги для обмена между производителями, чем больше, тем лучше, ибо количество товаров, нуждающихся в монетизации, нарастало лавинообразно. Денег катастрофически не хватало. XV век начался эпизодом острейшего монетарного голода (1420—1440-е). Проблема была временно разрешена в 1460-х, рывком научно-технического прогресса. Научились осушать от грунтовых вод глубокие шахты в богемских и саксонских горах и амальгамировать бедные серебряные руды. Этого, однако, оказалось недостаточно. Европейцам нужно было очень много денег для нарождающегося рынка, где разделение труда заменило натуральное хозяйство. Нужно было монетизировать все то, что раньше производилось бесплатно на собственную потребу, каждым крестьянским хозяйством.

Отметим, что монетизация сработала и в Китае, где, при ограниченном количестве пахотной земли, разделение труда привело к демографическому буму. За три столетия, с XVI до XVIII в., население более чем удвоилось — со 123 миллионов до 260.

Серебро сначала поставлялось японцами, а с конца XVI века — в основном европейцами.

Так начала приносить свои плоды эпоха Великих географических открытий, основной целью которой было обнаружение короткого пути в Индию, чтоб обойти посредников-арабов. Индия тогда была сладкой мечтой полуголодных европейцев, страна набобов и, самое главное, сказочно богатая страна пряностей — тогдашних заменителей денег, на манер наших сегодняшних деривативов. Проект удался великолепно, много лучше, чем ожидали. Вместо Индии получили доступ к Америке и ее богатейшим золотым и серебряным ресурсам. Индия, впрочем, была получена тоже, как бесплатный придаток, по мере развития технологий войны и океанского плавания.

Не останавливаясь на завлекательных деталях эпохи Великих географических открытий, отметим, что в процессе была открыта новая форма колонизации — те самые форпосты. То есть человек приезжал на время, чтобы заработать себе на безбедную жизнь при возвращении в метрополию.

Shareholder: англосаксонский капитализм на вынос

Итак, во время эпохи Великих географических открытий родилась форпостовая экономика, характерная для европейцев. С ее помощью белые колонисты заселили все континенты, но не сплошняком, а только те места, где могли производиться привлекательные колониальные товары на экспорт. С самого начала строилась экономика shareholder, рассчитанная на быстрое обогащение и возврат на родину, в Англию, чтоб окончить жизнь помещиком, что тогда было пределом мечтаний. Кровавые рабовладельцы Карибских островов становились у себя дома нежными мужьями и заботливыми отцами, уважаемыми членами общества, неспособными обидеть муху.

Тем самым модель sha reholder была на вынос, а для себя продолжала практиковаться форма собственности типа stakeholder. До сих пор владелец замка в Британии или платит колоссальные налоги, или должен поддерживать местное сельское хозяйство — держать овец и коз, делать местные сорта сыра, в общем, улучшать местность, данную ему на поддержание, чтобы было что передать другому. Об этом нам рассказывала очень жалобно супруга потомственного барона, она же профессор университета. Невзирая на стенания, каждое воскресенье она безропотно шла на местную ярмарку выходного дня, отстаивала свое время у стойки, продавая фамильный стилтон (английский сорт сыра с голубой плесенью. — Прим. ред.). А его, между прочим, надо было сперва произвести от своих же коров... В результате по сей день Англия прекрасна — страна мягких зеленых холмов, где живописно пасутся коровы и барашки.

Гражданская война за форму собственности

Освоение США шло таким же образом. Не вдаваясь в подробности, остановимся на Акте домовладения (Homestead Act 1862). Любому гражданину предоставлялось право выкупить за гроши 160 акров госземли (65 гектаров). Условия были таковы: 18 лет или старше, с обязательством жить на купленной земле по крайней мере пять лет с демонстрацией значительных улучшений — зданий, пахоты, садов... Закон оказался невероятно успешен и привел к распашке всех имеющихся пахотных земель в рекордно короткий срок, а именно к 1900 году. Тогда пришлось принимать новый акт, теперь уже для ранчеров, которым предоставлялся участок в четыре раза больше на неорошаемой земле для содержания скота.

Подчеркнем отчаянную борьбу вокруг этого акта. Новые земли на Диком Западе представляли собой исключительно лакомый кусок. Их охотно скупали жирные коты — рабовладельцы, ибо только у них были деньги. Покупали также рабов, чтобы с выгодой обрабатывать земли под экспортные культуры. Плантаторов совершенно не интересовали связи внутри страны да и вообще американская экономика, ибо их покупатели были за океаном, на Лондонской бирже.

А у северных штатов нашлось совершенно другое применение для этих земель, известное под названием «дороги в никуда». Индустриалисты (более известные как «бароны-разбойники») получали земельный грант от штата, строили железную дорогу в никуда. После чего близлежащие земли немедленно распродавались фермерам за неплохие деньги. Тем самым развернулась борьба за землю через формы собственности. Чья она будет? Плантаторов-экспортеров или местных фермеров-йоменов? Юга или Севера? В результате южные штаты противостояли всем попыткам строительства трансконтинентальной железной дороги, ибо им ни к чему было оплачивать вторжение в их рабовладельческий рай пришельцев с голодного Севера. В конечном итоге трансконтинентальная дорога была-таки построена, но только после победы Севера в исключительно кровавой гражданской войне — компрадорские тенденции Юга были раздавлены железной стопой тяжеловооруженных индустриальных северных армий.

Север производил машины, поэтому ему в отличие от Юга нужны были свободные фермеры-йомены, которые являлись привлекательной альтернативой рабского труда, при применении которого машины были не нужны в принципе.

Борьба за землю приобрела острейший характер. Битва за Акт домовладения началась еще в 1850-х, сразу после начала золотой лихорадки 1848 г., в процессе которой ненароком изобрели модель освоения земли вокруг железных дорог. Была организована Партия свободной земли (The Free soil party of 1848—1852). На той же политической платформе выросла и новая Республиканская партия после 1854-го. Однако все их законопроекты проваливались в конгрессе объединенными силами южан. Акт домовладения приняли только в 1862 г., то есть немедленно после отсоединения Юга перед гражданской войной, когда представители Севера оказались в конгрессе одни и могли делать, что хотели.

Как видим, разница между shareholder и stakeholder была настолько принципиальна, что ради нее люди шли на войны, даже не просто на войны, а на самый ужасный тип войн — гражданскую войну. Именно так и были освоены США, исключительно в рамках stakeholder-модели.

Возрождение shareholderмодели произошло сравнительно недавно и связано с так называемыми инвесторами-активистами 1990-х. Мы объясняем это падением отдачи зрелой экономики массового общества. В результате укорачивается горизонт инвестиций, в собственной стране начинают практиковаться формы форпостового колониализма, которые ранее были исключительно на вынос. Питер Питерсен, знаменитый основатель финансового гиганта Blackstone Group, публично сожалел об исчезновении фигуры патриота-бизнесмена в Америке. По его словам, нет уже никого, напоминающего титанов индустрии прошлых лет, кто после Второй мировой войны мог добровольно пойти на огромные расходы плана Маршалла. Как известно, последний в конечном итоге оказался одним из наиболее прибыльных предприятий в США, уступая разве что покупке Аляски. План Маршалла был одной из крупнейших побед stakeholder-капитализма.

Основное противоречие — между крупной и мелкой собственностью

Как отмечал Альфред Чандлер, в самой конструкции акционерной фирмы заложено исчезновение собственника — в пользу временного держания долей акционерами.

Тем самым Чандлер уловил суть проблемы. Именно появление крупной собственности и вызывает отчуждение собственника от своего дела. Его замещением, как бы компенсационного плана, становятся яхты, особняки и прочие предметы роскоши, что истинный германский бюргер из «рейнского» капитализма с негодованием отметет как искушение, отвлекающее от главного.

В то же самое время массовое производство предполагает укрупнение, поскольку прибыли достигаются за счет масштаба. Прямо по Марксу это приводит к отчуждению человека:

— собственник отчуждается от собственности, заменяя ее суррогатами обладания в виде предметов роскоши;

— работник — от результатов своего труда, в процессе которого не получает удовлетворения;

— и что, вероятно, самое важное, просто человек, проживающий в конкретной местности, — от критических решений в процессе управления ею, включая такие, которые напрямую ухудшают качество его жизни.

Они могут затрагивать экологию, с последствиями в виде опасных болезней, занятость, которая является важным фактором его благосостояния и семейного благополучия и т.п.

В 1944 году, в разгар войны, Карл Поланьи утверждал, что капитализм достиг своих сверхприбылей в основном за счет исчезновения собственности на такие важнейшие аспекты, определяющие качество жизни, как экология, счастье и т. п. Произошло обобществление того, о чем заботились поколения мелких собственников и от чего зависит жизнь всего местного населения. «Обобществлено» это было в пользу немногих, пресловутого одного процента населения, который теперь зачастую даже не живет в регионе и поэтому не слишком интересуется последствиями своего предпринимательства. В аспекте укрупнения производства и отказе от мелкой собственности США и СССР были братьями-близнецами, поскольку обе страны были с большим или меньшим успехом странами корпоративной собственности и крупного производства.

В США, стране, идеально подходящей для крупных форм, с хайвеями, пронизывающими ее как артерии, разрушение традиционной модели мелкой собственности стало, если верить Поланьи, одним из основных источников капиталистических сверхприбылей. Ничьи ресурсы, ничьи хайвеи позволяли улучшать экономические показатели как бы беспредельно, с опережением демографического роста. Это стало известно как «экономика роста». Ее контуры стали впервые вырисовываться с 1850-х, а полноценное формирование — начиная с 1950-х. С этого момента основной целью политиков США стало обеспечение роста, что резко отличается от борьбы с инфляцией, традиционной целью европейских политиков. Они сохранили ее по сей день, вероятно, в связи с более скудными условиями и меньшей габаритностью Старого Света.

Именно перелом приоритетов, который ярко проявляется в ходе текущего кризиса, проводит водораздел между традиционной экономикой дефицитов и борьбы с их проявлениями в инфляции, с одной стороны, и экономикой массового производства, где производство легко расширить и рост обеспечивается любой ценой, — с другой. Между тем цена и доступность ресурсов ставят внешние пределы даже и ростовой доминанте. Не вполне понятно, согласны ли люди платить падением компонент здоровой и счастливой жизни за внешние атрибуты успеха в виде новейших электронных игрушек и т.п. И даже если согласны, не будут ли они наказаны массовыми болезнями и прочими страданиями, как произошло, например, при истощении модели натурального хозяйства в ужасном XIV веке? Все это может толкнуть на долгий и трудный институциональный перелом, как когда-то. В XVI веке выросли такие новые институты, как национальное государство, оболочка национального рынка, протестантизм, как идеология нового образа жизни, нацеленного на прибыль, и т.п.

Тем временем возвращение истинного хозяина в окружающую природу, включая социум, как «большой дом» человека, который надо убирать ровно так же, как дом маленький, может подорвать основы ростовой экономики, по мере того как становится проблематичным царившее до сих пор разделение моделей stakeholder (для себя) и shareholder (для других). Причина до боли проста, но принципиальна: сокращение пространства освоения. В этом суть развивающегося кризиса, который носит глубоко институциональный парадигматический характер.

В то же время современные технологии уже позволяют его разрешить технологически, но, конечно, не институционально. Сегодня уже возможна гибкая организация производства сетевого типа (Cross National Production Networks), с горизонтальным соединением крупных и мелких фирм. В принципе они могут заменить транснациональные фирмы в качестве основной формы организации (разделения) труда. Появляется возможность, пока исключительно как потенциальная, для возрождения мелких форм и прямой собственности, с вынесением крупных форм и экологически опасных производств на дальнюю периферию, вплоть до космоса. В этом плане уже сейчас можно строить планы освоения территории, например, для России, на основе комбинации мелких и крупных форм с введением форм контроля над общественной (сегодня ничьей!) собственностью со стороны местного населения, напрямую затронутого формами ее использования.

Спрямить путь к будущему

А что же Россия? Страна полна богатейших бескрайних угодий, еще ждущих освоения. Поэтому она имеет больше общего с США 1860-х, чем с современной версией, сугубо нацеленной на укрупнение производства.

Используя рецепты из прошлого, можно сделать короче путь к будущему, основанному на других техно-институциональных принципах.

Сходство носит фундаментальный характер и распространяется до деталей — снова мы видим противостояние не на жизнь, а на смерть со стороны чисто экспортной модели, с ее крупными собственниками, заинтересованными не в освоении территории на благо ее жителей, а в вывозе ее богатств. Именно в этом смысл парадоксальной формулировки «ресурсное проклятие». США тоже были страной-экспортером, широко практикующей вывоз своих ресурсов. Это ни в коем случае не стало проклятием, а только благословением, как и положено быть подарку богов. Случилось это по одной-единственной причине: компрадоров подавили военной силой, а остальные вкладывали в свою территорию все, что имели, — мощь страны стала лучшим гарантом их права собственности над наследными владениями. США, несмотря на засилье крупного бизнеса, остаются страной мелких собственников. Это проявляется на всех уровнях, вплоть до самоуправства всесильных ассоциаций домовладельцев. Хоть они порой доходят до эксцессов, нельзя отрицать их главного императива — права всех жильцов контролировать шаги власти, которые потенциально могут оказать негативное воздействие на их личную собственность — для многих их единственное богатство.

России пора заняться перениманием этого опыта как критического для освоения богатейшей страны. Никакие богатства не помогут в отсутствие крепких собственников, единственно способных ее освоить. Опыт США можно и нужно перенимать после правильной адаптации и модернизации, включая, в частности, обуздание крупного бизнеса.

Помимо всего прочего, крепких мускулов и упряжки мулов сегодня, увы, уже недостаточно. Так что, если ограничиться простым законодательным введением Акта домовладения, в лучшем случае получим плохую версию столыпинщины, в худшем — ужасный провал.

Механизированные фермеры сегодняшнего дня нуждаются во многом. Прежде всего они нуждаются в надежном праве собственности, чтобы была мотивация горбатиться на себя, а не на дядю. Им нужна техническая помощь на разных уровнях — от современных машиннотракторных станций (МТС), где можно арендовать трактор или нанять тракторную бригаду на вспашку, обработку земли и уборку урожая, и до банков, которые будут инвестировать в их фермы, — такие банки были, кстати, и у американских йоменов. Нужна научная помощь с выработкой штучных технологий для каждого специфического региона, этакая докучаевщина, с передачей лучших образцов на общее пользование.

Для всего этого есть современные образцы, откуда можно многому научиться. Например, бразильская сельскохозяйственная исследовательская корпорация Embrapa. Это государственная организация, основанная в Бразилии еще хунтой в 1970-х, которая позволила значительно поднять отдачу с ферросолов Амазонки, чрезвычайно напоминающих по типу российские нечерноземные подзолы.

Итак, нужны:

— право собственности, стимулирующее улучшение земли и передачу по наследству;

— машинно-тракторные станции;

— семенные и агрономические станции;

— закупочные организации;

— дороги на рынок;

— банки и льготные займы;

— самое главное — новое общество, способное стать собственником своей территории.

При этом при слабости имеющихся институциональных решений, которые, по-видимому, еще впереди, образцов для подражания предостаточно, есть хорошо отработанная мировая практика освоения, есть перспективные технологические и финансовые решения. Согласно опыту США, за какое-то одно поколение страна может стать садом.

Но вопрос сегодня отнюдь не в технологиях освоения, а в наличии политической воли и в примитивном противостоянии интересов. Кто мы — страна созидателей или страна потребителей? Кто у нас победит — собственник или пользователь? И как помочь первым, даже если в ущерб вторым?

Сегодня идет битва политтехнологов за общественный ресурс, потому что другого в переходном периоде попросту нет. Вложениями размером в центы можно повернуть в свою пользу миллиардные потоки. Этим и пользуется один процент, но ведь остальных больше...

фото: CORBIS/FOTOSA