Всё, связанное с властью как общим понятием, всегда вызывало особый интерес в российском обществе, что неудивительно по причине центральной роли, которую она по факту играла на протяжении всей истории нашей цивилизации.

В последние годы этот интерес ещё больше увеличился, что опять же вполне естественно: практически консенсусом является понимание того, что все проблемы нашей страны имеют первоисточником государственную власть (или её отсутствие, что в философском смысле то же самое). На фоне этого огромного интереса особенно заметно, что большинство людей плохо понимают, что такое власть, а что, соответственно, властью не является, и далее в процессе рассуждений это непонимание умножается. Попробуем разобраться.

Субъект и объект

Начнём с того, какие компоненты есть в понятии «власть»? Это, во-первых, субъект, то есть тот, кто имеет власть. Субъект всегда сознателен, то есть это человек или группа людей — животное или неодушевлённый предмет никак не может иметь власть.

Во-вторых, это объект — тот, над кем власть: рабовладелец имеет власть над своими рабами, но не имеет никакой власти над чужими рабами или тем более свободными людьми, которые поэтому объектом его власти не являются. Объект может быть и неодушевлённым, можно говорить о власти над животными, стихиями или общественными процессами, но в основном это представляет интерес лишь как метафора типа «властелин ветра». Конструктивно можно рассматривать только сознательные объекты.

Существующие в философии теории о том, что власть есть разделённая субъектность (и таким образом, то, что мы называем субъектом и объектом, на самом деле суть два субъекта, а ещё точнее — один разделенный субъект), нам представляются достаточно натянутыми и в любом случае относящимися только к государственной власти, да и то к весьма частным её случаям (типа античных республик). Ну и наконец, у власти есть предмет — над какими действиями или аспектами жизни объекта властен субъект: власть абсолютная, над всем, есть в основном абстракция. Наиболее зримо предмет власти проявляется в армии — уставы чётко прописывают, какие приказы командир может отдать, и они обязательны к исполнению (это и есть предмет власти командира над подчинёнными), а какие нет.

Теперь можно дать само определение власти. Власть есть такое отношение между субъектом и объектом, при котором свобода выбора объектом своих действий в части предмета власти ограничена волей субъекта. Именно свобода выбора ограничена, а не объект совершает действия по воле субъекта: потому что воли субъекта на конкретные действия, так сказать, приказа, может и не быть в данный момент, да, если приказ и есть, объект может просто не суметь совершить это действие — всё это нисколько не отменяет отношения власти.

Власть и свобода

Из этого простого определения следует ряд не вполне тривиальных выводов.

Во-первых, власть со стороны объекта (т.е. подчинение субъекту) не может быть добровольной — тогда свобода его выбора будет ограничена не волей субъекта, а его собственной волей, что, очевидно, есть нечто совсем иное, чем власть. Воля субъекта и объекта может совпадать, и в жизни так бывает, именно поэтому значительная часть солдат Великой Отечественной — может, и большинство — не нуждались в заградотрядах и трибуналах для того, чтобы стоять насмерть. Но воля объекта может измениться и перестать совпадать с субъектом — так вот власть является властью только тогда, когда при этом всё равно всё будет по воле субъекта (так что без заградотрядов всё же было не обойтись). Потому смешны упреки типа «вы власть сводите исключительно к принуждению» — в них ничего иного быть и не может, отношения, построенные на ином, не есть отношения власти.

Во-вторых, из сказанного ясно, что власть и свобода принципиально антагонистичны. Все рассуждения (обычно на примере Америки) о том, что может-де быть очень сильная власть, практически никак не ограничивающая свободу своих граждан, основываются на непонимании вопроса. Это суть не власть, а нечто иное — далее станет понятно, что именно.

И наконец, в-третьих, власть не есть действие, а есть отношение, то есть потенция (поэтому на всех языках говорится «власть имеющий», а не «власть делающий» и даже не «власть осуществляющий»). Если эта потенция какое-то время не реализуется (например, рабовладелец уехал и до поры оставил рабов без указаний), она не перестает быть властью — указание можно послать в любой момент, если отношение не изменилось. А с другой стороны, то, что мы обычно понимаем под властью, — президент, правительство, Дума, — она же постоянно что-то делает, в смысле руководит страной, и при этом большая часть этих действий никак не связана с ограничением чьей-либо свободы. Если это не власть, спросит человек, так чем они занимаются?

Власть и управление

А занимаются они управлением. У управления также есть объект — по наиболее современным представлениям это всегда процесс развития (или, в частном случае, самоподдержания) некой системы. Так вот управление есть вид деятельности, предметом которой является приведение объекта-процесса, насколько возможно, близко к эталону, существующему в представлении управляющего.

Соответственно, государственное управление есть приведение процесса развития государства к эталонным представлениям, существующим у руководства (в случае развитого гражданского общества — у общества). Просто обеспечение его функционирования и недопущение скатывания в хаос есть частный случай этого.

Таким образом, у управления два принципиальных отличия от власти: во-первых, это деятельность, а не потенция. А во-вторых, у него есть цель — получение некоего результата, в то время как у власти нет цели: она просто либо есть, либо нет. Управление не антагонистично власти, она просто есть нечто, лежащее в иной плоскости. Чтобы понять, какие между ними могут быть взаимодействия, следует помнить: успешное управление всегда сводится к тому, чтобы нужные люди или группы людей делали то, что полезно для достижения результата, потому что любые ресурсы есть частный случай этого. Если вам нужен для дела автомобиль, то в общем случае задача будет формулироваться так: надо, чтобы кто-то из имеющих вам его отдал. В реальности самый простой способ — заплатить ему деньги, но возможны и иные варианты — реквизиция или, наоборот, убеждение отдать по идейным соображениям, или любое иное действие, вынуждающее владельца поступить так, а не иначе. Все эти действия можно разбить на две категории: либо вы добьётесь, чтобы он сделал это добровольно под вашим влиянием, либо вы заставите его силой. Но поскольку возможность навязать другому свою волю силой и есть власть, то мы можем сформулировать важный тезис: управление использует либо власть, либо влияние. Инструмент осуществления нужного выбора объекта у власти всегда один — силой или угрозой её применения, а у влияния таких инструментов много: по идейным соображениям, по традиционным, по религиозным, по корыстным или престижным, под угрозой понижения статуса, под угрозой общественного остракизма и т.д. Это очень существенно, потому что то, что в современном мире называют властью, чаще всего есть влияние. «Власть капитала», «власть СМИ» — ну о какой тут можно говорить власти в прямом смысле, в соответствии с данным определением? Материальными факторами человека можно лишь загнать в определенные обстоятельства, но разные люди сделают разный выбор: одна побежит на панель даже от лёгкого безденежья, а другая не пойдёт и с голодухи. И общественная машина промывки мозгов, существующая с каменного века (СМИ лишь часть её), действует на одних людей так, а на других иначе, не все бредут в мейнстриме, как бараны; так же и с традицией, и с религиозными требованиями. Но если речь идёт об управлении страной, то управляющего это не сильно пугает, потому что для результата важна статистика: если 90% людей будут реагировать запрограммированно, этого вполне достаточно.

Поэтому использовать власть или влияние — всегда реальная альтернатива для управляющего государством. Это можно проиллюстрировать на примере подготовки к войне: можно мобилизовать призывную армию или ополчение — для этого нужна власть. Можно набрать наёмное (контрактное) войско — для этого нужно влияние, а именно деньги. А можно добровольную гвардию — для этого тоже нужно влияние, но идейное или религиозное.

Власть и насилие

Что лучше? Выбор неочевиден, плюсы и минусы есть у обоих вариантов.

Власть кажется дешевле, но это миф (особенно по сравнению с реально дешёвым, но мощным идейным влиянием): даже рабов надо кормить и содержать, да и надсмотрщики, без которых те разбегутся, стоят немало — что же говорить об объектах власти в современном мире. Если подсчитать все затраты на НКВД и другие косвенные расходы, то сооружения типа Беломоро-Балтийского канала дешевле было бы построить обычным образом (что, конечно, никого не волновало — истинной целью было не это). А вот реально эксклюзивным свойством власти является то, что она абсолютна: не выполняющих приказы солдат в воюющей армии нет ни одного, потому что, если хоть один появится, его тут же расстреляют.

А влияние всегда вероятностно и сложнее в инструментальном плане, то есть требует большого искусства от управляющего, но зато гораздо легче в эмоциональном. Потому что для постоянного проявления прямого насилия над чужой волей нужно обладать очень специфическим психотипом, а для осуществления влияния, например найма за деньги или проведения пропагандистской кампании, никаких особых качеств не требуется — это обычная менеджерская работа. Вообще власть с её суровым духом, происходящим из прямого противопоставления субъектавластителя остальным людям, есть проявление в общественной сфере мужского начала, тогда как влияние с его установкой на решение всего по согласию — женского. И нет ничего удивительного в том, что в современном мире с его явной тенденцией к демаскулинизации сфера власти сужается, а влияния — расширяется.

Плохо ли это? В чём-то совсем и неплохо, потому что в былые времена (а у нас в стране так и совсем недавно) сфера власти была несуразно расширена. Решать с помощью власти проблемы, например, экономики — безумие: это крайне неэффективно, и, напротив, они весьма легко и ко всеобщему удовлетворению решаются влиянием. Это как устраивать свою сексуальную жизнь исключительно с помощью изнасилований — даже не рассматривая моральные и уголовные издержки, это гораздо проще делать по взаимной симпатии или за деньги. Гипертрофия властного начала, как вообще мужского духа, не ведёт ни к чему, кроме комбинации тупости с ненужной жестокостью, и в итоге к деградации — что мы и наблюдали в позднем СССР.

Но и влияние имеет свои проблемы: его установка на согласие и добровольность быстро приучает управляющего избегать конфликтов даже там, где без них не обойтись. К чему это приводит, хорошо видно по реакции западноевропейских правительств на погромы, устраиваемые арабами и неграми-иммигрантами: не вздумайте их трогать, с ними надо договариваться! Про стрелять в них на поражение даже и разговора, естественно, быть не может — а ведь это самый эффективный и вполне морально оправданный способ разбирательства с погромами и погромщиками. Такого рода вырождение общества, сопровождающееся полной потерей жизненной силы, есть симптом гипертрофии начала женского.

Потому государство или цивилизация, где влияние полностью подмяло власть, полностью беззащитно перед агрессивным внутренним, а особенно внешним врагом. Наёмники, которых оно наберёт за деньги, с удовольствием обратятся против него же — так не раз бывало в истории (общество с гипертрофией власти, наоборот, хиреет при затяжном мире). Поэтому оптимальное государственное управление должно правильно сочетать то и другое, не допуская перекоса.

Люди власти

Как этого возможно достичь, не вполне понятно: ведь дух руководства определяется тем, из кого состоит руководящий класс. Если из воинов или, по-современному, силовиков (но настоящих, а не тех, для кого силовые возможности есть просто способ заработка), то их и будет всё время сносить на властно-силовые способы решения любых проблем. А если из менеджеров или, спаси Господь, юристов, то это будет Европа; и не надо говорить, что у них, мол, и неплохо — ещё не вечер (хотя, по терминологии Шпенглера, уже закат).

Безусловно, магистральным направлением является весьма сильное сужение сферы государственного управления вообще — основная часть того, чем занимается руководство стран в современном мире и в экономике, и в социальной сфере, — вообще не должна быть предметом не только прямой заботы государства, но даже его контроля (кроме стратегии и чисто уголовных аспектов). А вот в том немногом, что останется, доминировать должен суровый и бескомпромиссный дух власти. Обычный гражданин должен вообще мало замечать наличие государства в повседневной жизни и в работе и попадать в его сферу только по своему свободному выбору — но уж в этом случае бояться его не по-детски (таким оно должно быть).

Но как добиться того, чтобы составляющие правящий класс такого государства воины хотя бы увидели приближение нетривиальных угроз — ведь для этого требуется не сила духа, а полёт интеллекта, — пока неясно. Решение именно этой задачи определит, какая цивилизация будет доминировать в будущие десятилетия, а не успехи в нанотехнологиях.

Да как же вы говорите, воскликнут иные представители интеллигенции, что власть — это сила, власть — это доверие?! И приведут хрестоматийный пример «стояния в Каноссе», когда в XI веке император Генрих IV вынужден был три дня на коленях вымаливать прощение у своего архиврага папы Григория VII, отлучившего его от Церкви (потому что иначе от него отвернулось бы войско). Но это иллюстрирует лишь то, что у любой власти есть ограничения (как, кстати, и у любого влияния), и в традиционных обществах ими часто служит религия. Но непреодолимость этих ограничений зависит, как правило, от структурных управленческих решений: озаботился бы император заранее тем, чтобы набрать армию из языческих варяжских дружин и сарацинской конницы, которым отлучение папы Римского как мёртвому припарка, и всё было бы иначе. Что, кстати, широко применяли большевики в Гражданской войне, используя в качестве гвардии отряды из инородцев, а после них столь же успешно Франко с марокканцами. А сообразить ввязаться в войну против власти Святого престола, имея католическое войско, — такому правителю три дня на коленях стоять мало.

Так что не в том проблема власти, что ей легко потерять силу — при правильном устройстве это не так, а в том, что иные проблемы не решаются — и даже не видны — с помощью силы.