Обновлённый формат Общероссийского народного фронта — это уникальная возможность создать в России принципиально новые механизмы реального народовластия. И используя эти механизмы, дать ответы на вызовы современности.

Проект ОНФ, временно замороженный в 2012 году (как всякое уже использованное политтехнологическое приспособление), реанимируют. Или возрождают. Как бы то ни было, но из юридически неосязаемого фронт превращается в организацию. А это по нашим национальным меркам уже серьёзно, уже реальность. Как минимум появится новое начальство.

Заменит ли ОНФ «Единую Россию» в качестве орудия демократического авторитаризма, станет ли буквально новой парламентской партией большинства? Или это продолжение политтехнологического манёвра, начатого кампаниями осени 2011–2012 годов? Или — и это самое необходимое для страны — будет создан демократический институт нового типа на «свой необычный манер»? Будучи максималистами, именно эту версию как самую желанную мы и будем рассматривать.

В качестве средства для технического политического манёвра ОНФ был весьма эффективен. Во всяком случае, в рамках двух избирательных кампаний с его помощью были решены серьёзные задачи. Путин смог однозначно и недвусмысленно разотождествиться с «Единой Россией». Без этого неясны были бы основания его претензий на восстановление публичного президентского статуса.

Декларация широкого национального консенсуса вокруг позиции суверенитета, возрождения собственного хозяйства, культуры и политики, позиции, которую никто, кроме Путина, в российской власти в постсоветский период не выдвигал и не отстаивал, имеет принципиальное, а не техническое значение. Если последовательно ставить и решать социоинженерные задачи для институционального воплощения этой декларации, произойдёт долгожданный исторический сдвиг.

Мы в таком случае впервые за двадцать лет двинемся от импортной демократизации как формальной и предельной рамки для государства, подчиняющей нас внешнему управлению и логике неизбежного распада страны на 20–30 ещё более «молодых демократий», к превращению демократических процедур в инструмент государственного строительства, в инструмент народовластия.

Ступая на эту почву, мы не должны бояться исторического творчества, поскольку только оно позволит нам выжить, как уже помогло в ХХ веке. Ведь речь идёт о решении ключевой проблемы нашего государства в последние сто лет — проблемы воспроизводства власти в большой цивилизационно самодостаточной имперской стране. Вызовы, определяющие необходимость этого исторического творчества — в двадцати годах отнюдь не бесплодной истории так называемой «новой России», в истории СССР, в истории русского «революционного импорта» XIX века. Вот неполный перечень тем для проектного ответа на эти вызовы.

О государственном аппарате

Неолиберальный призыв изгнать государство отовсюду, оставив ему единственную функцию — охраны богатых от бедных, а прежде всего изгнать его из экономики, из хозяйствования, оправдывается якобы очевидными «неэффективностью» государства в сфере управления и «врождённой склонностью» государственных служащих к злоупотреблениям и взяткам. Этот призыв основывается на отождествлении государства с насилием и принуждением как с сущностью первого, хотя это лишь средства, а не цель государства. Этот неолиберальный софизм умышленно отождествляет государство и государственный аппарат с целью уничтожения действительного государства. Ни одна сколь-либо большая страна не может существовать без развитого государственного аппарата, который тем не менее не может сам по себе быть государством. Государство и госаппарат следует политически разотождествить. Государство же должно быть способно контролировать госаппарат, использовать его по назначению как средство, делать это средство эффективным и экономичным.

Как минимум для этого нужно прекратить раздувать госаппарат в политтехнологических электоральных целях создания бюджетнозависимого населения — раз. Надо отказаться от практики достижения политической лояльности средних и крупных чиновников в обмен на фактическую возможность приватизации ими государственных финансовых потоков, преимуществ, информации, имущества — два. То есть отказаться от того, с чего начиналась «Единая Россия». Хотя бы одно это требует найти ей замену.

Но необходимо и другое. Нужно сделать публичным и видимым подлинное государство в его личностном воплощении — тех людей, кроме первого лица (будь он президент, генеральный секретарь, председатель или просто царь), которые реально наделены возможностью и способностью принимать самостоятельные властные решения.

Сегодня контуры этой группы размыты, режим функционирования непубличен. К ней неприменимы принципы гражданского права об ограничении любой ответственности, а должен быть введён публично-правовой принцип ответственности неограниченной. Для начала хотя бы имущественной. Вопрос об избираемости/назначаемости этого корпуса — вопрос о допустимой/необходимой мере демократизации государства. Это первое. И второе — нужно дать возможность гражданам подавать иски против собственно государства и обеспечить синтетическую ответственность государства по этим искам. Сегодня гражданин может подать иск только против конкретного ведомства, а ответственность последнего ограничена хроническим дефицитом ведомственных средств. Ответственность государства должны нести солидарно и его носители — обладатели реальной государственной власти.

О партиях

Формально у нас многопартийная система. Почему же тогда периодически на самом высоком уровне вполголоса обсуждается вопрос о том, нужна ли нам система двухпартийная — как у «них», то есть «у врагов». Ответ на этот вопрос ясен.

Объективно — потому что все партии, кроме одной, не только не были у власти, но и никогда в действительности не боролись за неё, перед ними не стояла такая цель. Они только «представительствуют», а реально являют собой часть декорации всеобщей управляемой демократии. Та же партия, которая «у власти», — вообщето не субъект этой власти, а передаточный механизм. Да не сочтёт читатель написанное критикой.

Так возникает вопрос: может быть, шагом вперёд будет создание двух партий, равно способных нести бремя реального властвования, управления страной, а конкуренция между ними нас продвинет? И избиратель будет доволен? Понятно, что у группы «наследников» было совершенно определённое субъективное желание считать, что именно так и должно быть. Что они и будут второй (первой) партией власти. Что власть пора поделить. Всё бы ничего, но проблема как раз с объективными основаниями и необходимостью такого деления. Они напрочь отсутствуют.

Да, в лагере «развитой» всеобщей управляемой (манипулятивной) демократии двухпартийность (и её аналоги) имеют претензию на прототип. Это удобный способ морочить голову избирателям и перекладывать (ограничивать) свою ответственность. Поскольку уже давно (с послевоенного времени) обе партии, являясь носителями старых, исторически укоренённых разногласий, тем не менее суть части одного истеблишмента, одной властной элиты во всех странах Запада. И у них одна на всех программа — за всё хорошее против всего плохого. Что, правда, не устраняет конфликта интересов.

Нам не нужно полностью игнорировать историю — и всё встанет на свои места. В США — это партии Юга и Севера, конфедерации и федерации, сторонников и противников рабства (или хотя бы дискриминации). В Великобритании — наследники сторонников короны и сторонников парламента (то есть объединения феодалов и олигархов). В Италии — католики против антифашистов. Во Франции — неумолимое преследование и разгром голлистской партии (то есть партии суверенитета Франции) её внешними противниками и внутренними их представителями после пароходов де Голля, посланных в США для обмена долларов на положенное золото.

Ничего подобного в российской истории нет. Плохо это или хорошо, но вся наша история после гражданской войны и советской власти привела к созданию в высшей степени однородного общества, которое остаётся таковым по сию пору, несмотря на искусственно созданное имущественное неравенство. Нам нет нужды специально делиться на партии, чтобы потом гоняться друг за другом по примеру свифтовских «остроконечников» и «тупоконечников». Россия всегда строилась вокруг общей глубинной идеи, позволяющей жить семейным союзом самым разным народам и социальным группам. Нам необходимо определить правильные — с точки зрения исторического выживания — политические/исторические цели нации. А правильное решение всегда единственное.

О политической дискуссии

Непосредственное отношение к качеству государства, власти, управления позволяет осмысленно критиковать власть, открыто ставить насущные вопросы, не имеющие готового стандартного решения, называть вещи своими именами.

Что не менее важно, политическая дискуссия должна давать возможность и власти критиковать население, потому что оно также может ошибаться, быть ленивым, жадным, развращённым. Народ сам по себе не является носителем морального авторитета только в силу своей массовости. В определённые моменты он может совершать грех предательства, самоистребляться и т.п. Так что формально обожествлять его, как вынуждена поступать на словах массовая управляемая демократия, не стоит. Чего в действительности хочет народ, легко узнать — надо лишь дать ему в руки оружие. И если американский народ, будучи вооружённым, при этом относительно безопасен, поскольку в силу исторического индивидуализма американцы предпочитают стрелять друг в друга по принципу «все во всех», то что будут делать в аналогичной ситуации русские, мы знаем по 1914–1918–1920 годам. Остановить массовое насилие потом чрезвычайно трудно, поскольку мы довольно легко определяем общую цель для погрома. Так что политическая дискуссия должна иметь институциональный носитель, равно защищающий её и от власти, и от народа.

Навязываемая нам модель партийной борьбы не подходит как минимум по двум основаниям. Во-первых, по сравнению с XIX веком, когда эта модель ещё как-то работала, сегодня такая организация дискуссии становится практически бессодержательной из-за необходимости потакать массовым иллюзиям избирателей, скрывать от них действительные цели и действительную глубину проблем. Имеет место жесточайшая демократическая цензура, общеизвестная как политкорректность. Во-вторых, никто не отменял обычной для партийной борьбы подмены общенациональных интересов клановыми.

Наша политическая дискуссия должна быть свободна как от народного, так и от партийного эгоизма и ограниченности. Чтобы освободить для неё пространство, партиям нужно избавиться от необходимости выдумывать программы одна лучше другой, которые всё равно никто не читает, а также освободить власть от необходимости заискивать перед одураченными простаками и потакать слабостям и испорченности нравов.

Институт политической дискуссии вне партийного — и избирательного — поля есть важнейший для нас проект. Надо перестать выбирать программы и обещания. Вместо этого надо знать цели — достижимые и которые нельзя не достигнуть, если хочешь существовать дальше. Выбирать же нужно только людей, которых знаешь и которым можно доверить власть.

Об открытом политическом сословии

Нельзя контролировать огромный (даже после необходимых сокращений) госаппарат усилиями немногочисленной группы людей без репрессий и специального (а значит, временного) правового режима. Всех, кто ворует, не пересажаешь — их можно только перестрелять. И поскольку сейчас, слава богу, мы вне фазы горячей войны (в отличие от периода 1914–1945 годов), этого необходимо избежать. Единственное решение — публичное выделение властного сословия, властного класса, кадрового резерва власти и основной силы её поддержки и воспроизводства.

Воспроизводство власти невозможно без воспроизводства властного (политического) сословия. Революционная буржуазия XVIII века жёстко потребовала сделать властное сословие открытым, чтобы вхождение в него не было ограничено наследственностью, происхождением. Однако с тех пор исторически сформировались новые обстоятельства.

Во-первых, выяснилось, что буржуазия, войдя в политическое сословие и придя к власти, не готова нести соразмерную властным возможностям ответственность, не желает становиться государством (в отличие от аристократии). В этом омерзительный характер олигархических правлений, в том числе нашего. Во-вторых, после того как сформировался буржуазный мир, деньги и состояния стали точно таким же атрибутом наследственного политического статуса.

Сегодня устаревшая модель политического сословия, основанного на деньгах и имуществе, навязывается нам, мы её используем, хотя имущественное сословие (особенно в его политическом модусе существования) перестало быть открытым и стало наследственным, хоть и не формально, но фактически. При этом предъявить счёт к таким властителям на порядок труднее. Тем хуже для них — в исторической перспективе. Это всё равно что в период буржуазных революций (Голландия — XVI век, Англия — XVII век, Северная Америка и Франция — XVIII век) настаивать на великой эффективности закрытых политических сословий аристократии. При всей справедливой критике в адрес КПСС последняя была исторически длительное время эффективно работающим открытым политическим сословием небуржуазного (неимущественного) типа.

Таким образом, отказавшись от наследственных, имущественных или номенклатурных критериев, мы должны выработать свои принципы формирования открытого политического сословия, способного решить задачи, стоящие перед страной, и нести за это ответственность.

О благополучии и труде

Русских подкупили идеей рога изобилия. Мол, современные технологии, рынок и демократия совершат чудо — у всех всё будет. А в бедности нас держала злая коммунистическая власть. Короче, можно будет не работать. Наконец-то. А на способных (таковым себя считал каждый, кто вообще чтото «считал») прольётся золотой дождь. Нужно лишь устранить то, что мешает, — Советский Союз и КПСС.

Но ведь верили же. И до сих пор верим. Никакого национального благополучия без особого экономического (хозяйственного) фактора, незаменяемого энергией, капиталом (землёй и/или технологией), а именно массового труда — нет и быть не может. Сегодня развитые страны (то есть и мы) заимствуют гигачасы трудового времени в других (недоразвитых) странах, размещая там производства или эксплуатируя мигрантов. Этот эксплуатируемый труд обязательно отомстит нам, причём с помощью чрезвычайно опасного для нас сплава межнациональной и социально-экономической напряжённостей. Терроризм покажется по сравнению с этими конфликтами детской забавой.

Единственное решение — трудиться самим. В том числе и на самых чёрных работах. Чётко понимая, что труд — это отчуждение творческих способностей, принесение жизни в жертву деятельности. Мы с вами, видимо, ещё не сообразили (или сообразили, но помалкиваем), что экономическое принуждение к труду гораздо жёстче, чем неэкономическое. Поэтому оно исторически и победило рабский труд. Всё это давно известно.

Чтобы убедить (и заставить) сограждан трудиться, нам придётся выразить их чувства и интересы в политическом пространстве, обеспечить системное уважение к труду, солидарность и вознаграждение — но только в обмен именно на труд, а не его имитацию. При этом 25 миллионов рабочих мест ждут нас не в Москве, а в не освещенной электрическими огнями большей части России, а также в высокотехнологичных отраслях суверенной экономики, которую нам иметь запрещено, поскольку, с точки зрения хозяев мира, мы должны обменивать сырьё на товары народного потребления.

О мыслящих коллективах и новой солидарности

Ещё Шпенглер издевался над англосаксонским натурализмом Дарвина, ясно показывая, что так называемая борьба видов за выживание списана великим наблюдателем природы с самого английского общества (то есть из английского здравого смысла) и является проекцией социально-политического порядка в порядок биологический и эволюционный. Неудивительно, что впоследствии англосаксонские идеологи обоснуют грызню индивидуумов как основу всяческого развития уже дарвинизмом, сошлются на саму природу. Подальше положишь, как говорится, — поближе возьмёшь.

Тогда как конкуренция «работает» только в паре с кооперацией и не имеет ничего общего с «войной всех против всех» — в рамках «договора» или без. Это специально организуемый режим деятельности. Советское (и сталинское) управление продвинулось в этом плане весьма далеко. Однако СССР остановился перед чертой в практике солидарности, которую не смел (а не просто не смог) преодолеть. СССР не вышел за пределы создания коллективов — то есть единиц, клеток солидарности — как социально-производственных систем. Люди объединялись в ячейки кооперации-конкуренции (то есть объективной свободы) на базе производственного процесса — и только его. «Лишние» люди — те, для кого не хватает наличного объёма деятельности, — включались не в технологии социальной утилизации (как в рыночном обществе потребления), а в работающие производственные коллективы — для обучения и воспитания и участия в кадровом состязании. В этом выражалась социальная функция советского коллектива.

Но СССР не решился на создание коллективов не только производственных, но и управленческих, коллективов развития, мыслящих и мыследеятельностных коллективов. Тут всё было зарегулировано «коммунистической церковью», ничего не ведающей о реальных достижениях социализма и его действительном устройстве. Единомыслие нас угробило.

Наша перспектива по-прежнему связана с постановкой и решением задач в этой области. Иначе не видать нам никакой науки — ни точной, ни общественной — как своих ушей.

Работа в группах и командах на фронтире, экзистенциальный опыт такой жизни — это самый сильный мотив для тех, кто решил выбрать своей судьбой мышление, а не труд, и кто на него способен. Свободу мысли не заменишь так называемой свободой слова — уличным, газетным и парламентским словоблудием. Придётся ещё и думать.

Об истине как основе государства

Мы сможем противостоять обману, нас уничтожающему, когда перестанем бояться правды, — в первую очередь политически.

Лживость власти и экономического порядка — это главная проблема западной цивилизации. Ложь стала основным искусством, в том числе искусством власти, состоянием сознания, здравым смыслом, способность лгать не просто приравнена к способности мыслить, но и отождествлена с нею. Не умеешь лгать — не защитишь свой интерес. Не поддержишь ложь — не преуспеешь. Поэтому Запад ставит целью выиграть у тех, кого он обманет первым. «Я люблю тебя и поэтому съем», — так сказал старший чёрт своему подопечному, маленькому чертёнку, у замечательного К.С. Льюиса. Поэтому Запад стал забывать Христа и даже о Христе. Для нас Христовы принципы персональной ответственности перед собой и Богом остаются обязательными, хотя мы и оскотинились порядочно, перенимая «образцы», которыми сам Запад стремится не пользоваться. Но нам нужна ещё и модель честности коллективной, общественной, государственной, нам нужна солидарность вокруг истины и с нею. Если мы окажемся на это способны, то заслуживаем того, чтобы дальше и дольше существовать в истории.