Почему мы измеряем историческое время столетиями? Cто лет — количественная мера одной индивидуальной человеческой жизни. За этим стоит уже не количественное: человеческая судьба — мера истории, ее клеточка, единица. Двадцать пять веков нашей истории — это двадцать пять человек, которые могли бы, собравшись в одной комнате, обсудить, что же это было на «самом деле». Сегодня нам не помешал бы такой консилиум.

 

Сейчас 1913-й пересекает столетнюю отметку давности. Это значит, что умирает последняя живая память этого времени и мы уже не войдем в мир этого года без философского и теоретического понимания истории. При этом в прошедшем столетии за время одной «долгой» индивидуальной судьбы мы дважды испытывали разрыв преемственности как живой исторической памяти, так и историософии — в 1917–1921 годах и в 1985–1991 годах. Поэтому есть шанс «не вспомнить», кто мы и откуда. Этого нельзя допустить, это и есть реальная гибель. Мы обязаны вспомнить себя, «сшить разрывы». В этом конкретный и уникальный наш смысл обращения к 1913-му, к столетнему периоду. Но сделать это можно, только вспомнив все. История по-другому не существует. Считается, что это был последний год счастья. В том смысле, что не началась еще Великая война. Но ведь был уже «Титаник» — предсказание судьбы всех надежд предыдущего века. Это с одной стороны. А с другой — хоть Великая война и называется мировой (двумя мировыми войнами), но реальным адом она стала все-таки не для всего мира, а только и именно для Старого Света. Новый Свет — и Северный, и Южный — смотрели на это дело со стороны как на закономерный конец отжившей цивилизации, которую они заблаговременно покинули. И как на повод хорошо заработать, получить причитающееся наследство.

За XX век Старый Свет, в сущности, уже пережил свой «конец света», и мы в его составе. И живем дальше — пусть товарищи обеих Америк задумаются над этим.

Ничего подобного в национальном масштабе они не пережили. Что мы должны сделать, чтобы то, что нас не убило, сделало нас сильнее? Мы должны понять эти сто лет как судьбу своего двадцатипятивекового существования. Тогда мы обойдем наших североамериканских коллег, которые и вправду, видимо, отсчитывают свое историческое время в лучшем случае с момента переселения, а на деле — со своей американской революции. В эту революционную ересь и французы впадали, и мы. Но наш шанс опомниться — выше, на «величину» пережитого.

Из чего состоит кризис

Мировой кризис — не наша ответственность. Это ответственность хозяев мира, это их кризис. Хозяева — носители программы Нового Времени по обожествлению человека, реализации соблазна, заложенного в самом изначальном христианстве. Ведь Христос только открыл путь к Богу для всех, но он не имел в виду, что нужно занять Его место. Так вот: программа человекобожия на сегодня действительно полностью исчерпана. Кризис вызван попытками ее продолжить.

Мы же прошли дальше. Старый Свет уже знает, что человек — не Бог. Философы знали об этом еще перед началом ада — это звучало как «Бог умер» Ницше. Но теперь это знает каждый у нас — в Европе, в России. Осталось это понять. И мы — лидеры этого европейского опыта.

Мы не найдем решения на пути обращения к Традиции. Потому что мы не имеем к ней никакого отношения — уже 2500 лет как минимум. Из Традиции вышли уже греки. Христианство — это не Традиция, а Революция. Попытка поставить на место Бога Традицию — это язычество. Практически же обращение к Традиции приведет к поиску источников ее импорта. Не вижу, чем власть Китая над нами будет лучше власти США. И не хочу видеть. Наша — европейская — цивилизация обречена разбираться с собой. Она имеет в активе не только Новое Время. И ей придется разобраться с его ересью на уровне философии и веры, а не только путем ликвидации США. Разбираясь с этой ересью, придется разобрать и ереси предшествующие — и протестантскую, и собственно католическую, папскую. Это и есть судьба.

Если в 1913-м мы входили в кризис, то в 1613-м как раз начинали выходить. Правда, Смута была кризисом нашей власти, а не веры. Мы допустили к себе тогда внешних управляющих и самозванцев, как и сейчас, но православие, истинную веру от католической ереси тогда отличали ясно.

В 1917 году мы пережили смену уже веры. Однако при всех нешуточных проблемах с властью мы тогда за полгода сменили собственный имперский режим самодержавия на собственный же имперский режим трудовой диктатуры. Внешнее управление закончилось. Такая быстрота восстановления государства на новых основах привела к гражданской войне — яростной, но быстротечной по историческим меркам.

Сегодня же мы переживаем двойной кризис — и власти, и веры. И он продолжается уже больше двадцати лет. Из трех великих систем воспроизводства социума — государства, веры и культуры — отключены две. Социальная организация России сейчас держится только на русской культурной идентичности — в том числе на русской советскости. Советская культура — это носитель культуры русской и самый поздний ее перевод на язык современности. Так что роль идентичности для нас сегодня переоценить трудно.

Кажется, что забыли экономику? Да нет. Просто не является экономика сама по себе фактором идентичности, тем более при экономическом глобализме и стандартизации потребления. И «развитие экономики» идентичности не прибавит. Даже если все делать всерьез, то есть производить «именно то, что умеем только мы». Тем более на деле «экономическое развитие» у нас сегодня есть исключительно импорт «экономической идеологии», которая вовсе не экономическая.

И еще. Память 1913-го показывает: стало хорошо в экономике — и государство развалилось. Со всеми вытекающими. Такой вот «нелинейный эффект». Развивающаяся экономика — для нас скорее проблема, чем ресурс. Потому что она сегодня все более «не наша». В первую очередь тогда мы нуждались в политическом проекте, так же нуждаемся в нем и сейчас. В 1913-м в стране были политические проектировщики — сидели в подполье, но были вооружены теоретически. А сегодня?

Запад и «русский вопрос»

Западному обывателю приятно считать «русский вопрос» уже решенным. Кто потерял себя — потеряет и все свое, свою страну в первую очередь. Нет русских — и нет больше никакой России.

Наконец-то. Ликвидация северного монстра (нас с вами) из стратегической далекой цели политиков превратилась в тактическую перспективу десятилетия для западного, так сказать, «малого бизнеса».

Предполагается, что закончится все, как и началось двадцать лет назад: мы все доделаем сами. Сами доразворуем, сами досдадим и сами сдадимся. Далее — хаос из десятков карликовых демократий, который должен стать источником еды для пусть и уставших, но «цивилизованных» западных стран, а также жерновами размалывания уже органической составляющей России — многоэтнической имперской нации русской культуры, то есть собственно русского народа.

Этого хватит, чтобы занять Западную Европу освоением наших останков на ближайшие двадцать лет. США нужно что-то дать континентальному Западу. И не допустить объединения Старого Света в целом, «перезапуска» материнской цивилизации. Этот проект давно перекочевал из высоких кабинетов и «закулисья» в подстрочник и «подразумеваемое» общенародного западного демократического дискурса.

Это общий знаменатель всех западных избирательных программ, направленный против нас, главное политическое обещание США XXI века: с русскими покончено, они не встанут.

Правда ли это? Ответ на этот вопрос зависит от нас, от нашего исторического самоопределения. Вот так вот, по-гамлетовски, быть или не быть…

То, что для западного обывателя — заблуждение, для нас прежде всего обман. Обманывают, когда не могут взять силой. И когда клиент «обманываться» рад. Что будет «дружба». Что мы будем «как все». Что будет «изобилие». Что все, что мы до этого считали правдой (вполне обоснованно), — неправда. И наоборот. Что у нас будет все и ничего нам за это не будет. И делать ничего не придется — только поверить.

Брехня до этого была предметом разбора для многочисленных государственных учреждений, назначенных разоблачать «буржуазную фальсификацию истории». И они свою работу худо-бедно делали. Однако что аргумент для ученого — ничто для обывателя. И дело не только в уровне грамотности. Мы были самой образованной — в том числе и политически — страной в мире. Однако когда наш собственный красный царь — генеральный секретарь и первый и последний президент — брехню не только повторил, но и «безжалостно усилил», довел до предельно простых и общих, «понятных» формулировок, сделал дискурсом нации, вот тут выяснилось, что остановить его некому и нечему. Не только официальная «наука» ничего не смогла сказать. Да и что может сказать давно уже не наука, не философия, а «экспертиза», сервис, выполняющий заказ? Но и в «андерграунде» мыслителей не оказалось. Все искренне и честно бросились работать на «перестройку» и «демократизацию» — так же, как сейчас на «рынок», «собственность», «экономику». Обман, как известно, наиболее эффективен и побеждает там, где у обманутого в принципе не было и не могло быть своего понимания, знания.

Наше европейское самоопределение

Развитая политическая нация — то есть народ, доказавший способность к историческому выживанию путем создания и развития одного или нескольких государств, — не может не иметь метафизики, не стремиться к метафизическому прояснению собственного существования, к прояснению бытия как такового. История и есть проживание, испытание посылов к судьбе, к существованию, к бытию.

Здесь мы смело можем следовать главному метафизику и, можно сказать, методологу метафизики — Мартину Хайдеггеру. Европейская история — то есть собственно история, никакой другой нет, — есть история истины, история изменения истины. Мы могли бы даже сказать — судьба истины. Мы, русские, втянуты в эту историю и составляем ее неотъемлемый орган.

Если мы хотим вспомнить себя — а значит, и избавиться от обмана, — мы должны вспомнить всю эту историю — то есть нашу историю целого и в целом, понять свою связь с каждым элементом истории, с каждым судьбоносным посылом. Это исполнимо, поскольку как раз история ничего не скрывает. Наоборот, она сама есть процесс раскрытия сущности бытия, то есть истины. Поэтому история и может быть (должна быть) первым понимаемым источником понимания.

Здесь сразу необходимо оговориться. Мы — не Индия, не Китай, не Япония. А никакой другой исторической «евразийской» реальности нет. Мы не были колонией Европы, у нас нет постколониальных проблем. Для нас ясно, что осмысленная идентификация русских вообще возможна только в рамках европейской исторической целостности. Тут не может быть ничего среднего, промежуточного.

Мы — орган европейской истории, европейской цивилизации, ее фокусировка, носитель, один из посылов и так далее. Поиски себя за пределами этой целостности — как в пространстве, так и во времени — пустое занятие. Оно не даст нам ни ума, ни силы, ни будущего. Это обман. И дело вовсе не в комплексе неполноценности (или борьбе с ним) — что, мол, мы европейцы не хуже других европейцев. А нам говорят, что «хуже», что «недо», что вообще «не». Это не предмет для спора и доказательств. Не следует доказывать очевидное. Это провокация — одна из тех, что поддерживает обман. И это как раз попытка отнять у нас главный ресурс существования и развития — собственно историю. «Вы не отсюда — и это не ваше». Мы это уже слышали от Гитлера. И от Наполеона. Так что перед этими нациями, как верно сказал президент Путин, у нас нет комплекса неполноценности. Как и перед другими континентальными гостями. Теперь они все наши партнеры по истории. Скажем честно: имеется кое-какой пиетет перед англосаксами. Мы их в войне не побеждали (да и войны как таковой в современном понимании не было — Крымская не в счет), по их территории не прошли. Однако и побеждены не были — поддаться обману еще не значит потерпеть поражение в смертельной открытой борьбе (в этом смысле не было никакого «поражения в холодной войне»). Они от нас всегда ускользали, всегда прятались за другими. Их истинное лицо еще нам не открылось. Потому быть нам партнерами по истории они пока не могут. И возможно, уже не смогут.

Так что русское самоопределение осмысленно только как европейское, только как европейцы мы можем занять изначально судьбоносную позицию, после чего выявится наша европейская уже специфика, возможно, весьма конфликтная и неугодная другим европейским же партнерам.

Не «третий Рим», но «второй Константинополь»

Вся целостность европейской истории обозрима. Общих посылов европейской цивилизации не так уж много. И ко всем мы так или иначе подключены.

Чтобы понять специфику русской ветви европейской цивилизации, нам придется представить себе разделение полюсов, к которым тяготеют различные ее ветви. Нам придется различить Запад и Восток европейского. Но оговоримся еще раз: этот Восток не имеет никакого отношения ни к «сказочному» и «древнему» Востоку из европейских представлений о «внешнем» мире, ни тем более к реальному культурно-географическому Востоку в виде Индии, Китая, Персии, Египта и тому подобного.

Вот основные посылы нашего собственно европейского исторического бытия:

•Иудейское знание о Всевышнем, едином и невидимом Боге, доступное непосредственно только через племенную принадлежность еврейскому народу.

•Греческое мышление, открывающее истину и освобождающее человека в его сущности от семьи, рода, племени.

•Римская власть, основанная на военной силе, политике и манипулировании народами, ведущая к собственному самовозрастанию.

•Вера Христу, открывшая путь к Богу и истине для каждого.

Это все. Остальное — империи, науки, экономики, революции — явления соединения и перерождения изначальных элементов.

Западный полюс Европейской цивилизации есть собственно Римский полюс. Те, кто отличает Россию от Западного полюса Европы, не очень задумываясь над словом, называют Москву Третьим Римом — как бы вслед за историческим персонажем. Это неверно, и это не пустяк. Дело в том, что Запад, собственно, и есть Рим. Так что мы никак не можем быть Римом — ни под каким номером. Мы пережили все существенные моменты западной исторической судьбы — но в ином, нежели сам Запад, историческом «контрапункте». Последнее как раз и делает нас не-Римом. Эта «инаковость» переживания западного дает нам возможность отнестись рефлексивно и критически к западному течению истории.

Москва — Второй Константинополь. Но Константинополь — не Второй Рим. Второй Рим — это Рим Святого престола — находился по тому же адресу, где и Первый. Третий Рим — это центр восстановленной мировой империи. И располагался он в двух местах: сначала в Лондоне, потом — в Вашингтоне, так сказать Рим 3.1 и Рим 3.2. Этим закончился ХХ век. И мы, возможно, увидим крушение Третьей Римской империи — настоящего, а не утопического Третьего Рима.

***

Западный путь рождается вместе с Римом, который не просто подчинил себе греков наряду с другими племенами и народами. Рим подчинил себе эллинскую мысль, переписав и переродив ее, переведя на латынь. Истина стала властью. Истина стала тем, чему подчиняются, потому что оно правильно, потому что оно и создает правила. Все, кто подчинены, — неистинны, не допущены к истине, неправильны, нарушают правила. То есть обмануты, фальшивы, ложны. Самообоснование истины становится самовозрастанием власти. Такая власть становится империей — империей, которая сама себе обязана захватить весь мир. Если она не может этого по практическим причинам — то умирает.

Греки, собственно, не имели и не знали власти. Сотни полисов — это подлинная анархия. Сам полис — царство сущностного человека в его свободном отношении к истине. Это место первого появления человека как того, кто создан для обращения к нему истины. Полис — это город, то есть собственно цивилизация, место концентрации всех сущностных для человека процессов. Греческий полис — это жизнь. В самом полисе власть осуществлялась только свободными по отношению к рабам. Что в основании имело судьбоносную военную победу: грек мог быть рабом грека.

Самовозрастающая власть, объявившая себя истиной, подчиняет народы — маленькой группе людей из далекого города Рима. Такая власть должна захватить и удерживать истину. Что же при этом происходит с истиной? Ойкумена, создаваемая Александром Македонским по замыслу Аристотеля, — не империя римского типа. Это единое жизненное пространство, но не всепроникающая власть одного центра. На вершине своего подъема — в именах Платона и Аристотеля греки выдвинули два проекта: Государство и Логику. С этих проектов начинается покорение Эллады, подчинение эллинизма. Потому что реализовали эти проекты уже римляне. У самих греков нет еще никакого Государства — кроме лишь проекта Платона.

Государство Платона — социальная форма для похищенной истины. Логика же — предтеча права, она родилась из практики жизненно важных публичных доказательств, когда кто-то обязательно должен быть осужден или оправдан. Логика есть схема принятия решения без обращения к истине. Из нее создается римское право — то есть, собственно, единственное право, величие которого состоит в том, чтобы сохранять расстановку сил в социуме. В этом же и смысл справедливости как предела всякого права: каждый должен остаться там, где и был.

Римское государство — империя — само себе истина, в нем нет драмы истины, которой жили греки как смыслом своего существования. Римская Власть — это окончательно разрешенный вопрос об истине; и отсюда ее обращение к праву как способу своего воспроизводства, к логике как технике власти. Римская истина становится правилом, и в этом историческом качестве позволяет править. Римская истина — это то, что правильно.

Христос покончил с Первым Римом. Известный вопрос Пилата — это отказ от старой власти от имени империи в лице ее полномочного представителя. Как и все его последующие действия. Часто говорят, что Платон подготовил теологию христианства, что вообще христианство — это всего лишь платонизм для народа. Это, разумеется, западная точка зрения. Оговоримся сразу: вообще «христианство» в отличие от веры Христу явление западное, начавшееся со стремительной замены, говоря словами Шпенглера, учения Христа на учение «о Христе».

На основе этой замены сформировалось католическое христианство — которое только и понимается западным человеком как единственно существующее и имеющее историческую судьбу. Она у него действительно есть, и мы участвовали в ее проживании концентрированно — начиная с 1917-го. Греки действительно готовили приход Христа. Греки поняли возможность универсального человека — ни иудея, ни эллина, человека истины. Чтобы Христа услышали, чтобы он мог сказать: «Я есть истина», греки до него должны были произнести это Слово, через них Оно уже начало жить.

Западная линия

Вся дальнейшая линия Запада — теперь уже в известных географических границах, то есть без Византии — это история попытки превратить Христа, то есть новую истину, в собственность. Сначала в исключительную и монопольную, позже — в частную и общественную. И как таковую — в основание власти.

Второй Рим, Рим Святого престола объявил себя властью Бога на земле, а веру использовал для обоснования светской власти. В этом он шел известным путем Рима Первого, с неограниченным притязанием на власть, только уже в виде католической теократии. Католицизм отождествляет власть с истиной, как он ее понимает, с тем, что правильно — в отношении Христа — с точки зрения католицизма. Только он может судить о Христе. Христос — его собственность. Для католической церкви, объявившей себя святой и непогрешимой, владеющей Христом на исключительных и монопольных основаниях, природа светской и церковной власти в действительности едина. Это одна и та же власть.

Западная линия в виде католического христианства снова стала линией истины, превращенной во власть, стремящуюся к неограниченному расширению. Эта власть была распространена католицизмом на весь земной шар — в обе Америки, Индию и даже Японию. Появилось и новое измерение самовозрастающей, стремящейся к бесконечности власти (так католическая цивилизация понимает Бога) — власть над природой. Инквизиционные процедуры допроса и доказательства прямо предваряют эксперимент как допрос природы. Природа должна признаться, и она признается. Ее нужно лишь достаточно испытывать. Наука, известная как наука Нового Времени, создана вовсе не Новым Временем. Проект науки как религиозной дисциплины создает католический мыслитель Николай Кузанский. Он же выдвигает и проект продвижения западноевропейской — то есть католической — цивилизации за океан.

Новое Время само по себе приходит не как научная революция. Уже существующую Науку Новое Время присвоит себе и будет использовать как ресурс — для продвижения своего изменения в истине.

Главный вектор западного течения на этом этапе состоит в подъеме антикатолического протеста против монопольного права Святого престола на удержание за собой Христа, на удержание истины. Но протестантизм вовсе не возвращается к Христу как началу или еще дальше — к греческому началу истины. Протестантизм — движение вперед, в будущее, к развитию, то есть к полному разложению и кризису христианства как учения «о Христе».

Протестантизм требует права каждого индивидуума на обладание истиной в формате его частной жизни как особого рода имуществом, частной собственностью. Протестантский порыв направлен не просто против руководства католической церкви. Он направлен против исторического напряжения и усилия по удержанию истины, пусть и как власти, как доказуемого правильного. Тем более как власти неограниченной и бесконечной. Протестантизм требует права на надежную, обеспеченную частную истину, которая никаких таких усилий не предполагает. Хайдеггер называет такую истину истиной достоверности, истиной расчета.

«Субъект» и бог

Вот тут в западной линии появляется Субъект, к самообоснованию которого призвана в качестве служанки наука, так называемый «разум» в его позитивном выражении. И собственно, философия рационализма. Но это будет чуть позже, это уже обоснование и объяснение, среди которых поверхностное Декартово cogito ergo sum лишь «одно из». Важно другое. Макс Вебер прав, утверждая, что протестантизм образовал дух капитализма, дух Субъекта. Единственное доказательство в обладании истиной — это частное богатство, его неуклонное самовозрастание. Успешен — значит, избран Христом. Интересно, что бы сказал на это сам Христос?

Так постепенно западный человек от руководства Богом, пусть и через представительство Святого престола, переходит к руководству Богом непосредственно от лица собственной теперь уже — субъективности. Хотя тезисы на дверь католического храма приколотил немец Лютер, в то же самое время родился гораздо более радикальный и агрессивный протестантизм — английский, англиканство. Реализовав по существу ту же программу протеста против истины, что и протестантизм немецкий, в «развитии» английский тренд христианства пошел далеко вперед и прямо слил новую церковь с государством конкретной нации, объединив руководство обеими структурами в одном лице монарха. В соединении с английской парламентской традицией это позволило Англии стать родиной буржуазной революции и базой ее экспорта по всему миру.

Человек массовой приватизированной истины, истины достоверности, расчета, обслуженный техникой и наукой, стал так называемым «субъектом». К XVII столетию он уже себя считает источником бытия, и на этом основании требует «свободы». Этот человек уже не нуждается в Боге и в истине вообще. Он сам есть истина — такая, какая есть. Вера этого человека становится верой в самого себя, он сам становится своим Богом. Цивилизационно он увлечен самообоснованием своей самодостаточности. Этот западный человек с удовольствием допускает историческое существование человека-Христа. Этому «субъекту» будут адресованы светские религии — коммунизм и демократический либерализм, варианты одной светской веры — человекобожия, активно создаваемые в XVIII и XIX столетиях. Протестантский человек, став «субъектом» и превратив «все остальное», «остаток бытия» в «объект», станет в ХХ веке тем самым потребителем «объекта».

«Объект» лишен всего божественного — ведь все оно досталось человеку, вне зависимости от дальнейшей судьбы. «Объект» не может быть источником истории, жизни, воли. Он есть сама смерть. От ее изучения до потребления — один шаг.

Но в XIX веке Бог еще не умер окончательно — как позже скажет Ницше. Потребуются еще и еще революции, и Великая война, должна еще сложиться так называемая «неклассическая ситуация» в науке, логике и математике, обнаружившая их метафизический релятивизм — прежде чем станет ясно, что Бога из человека не вышло. Однако Бога не стало, а «объект» остался. И поднял голову. Началась объективация европейского человека, то есть его буквальная, в том числе физическая гибель, самоистребление как последняя, наивысшая степень самовозвеличивания и самоутверждения. Мы очень даже знаем толк в этом самоистреблении.

Однако вернемся на шаг назад. Остров и континент выработали разные оттенки философии субъективного. Континент, и прежде всего немцы, не доверил статус субъекта отдельному материальному индивиду. Континентальный субъект идеален. Кантовский ли с моралью, декартовский ли без таковой, с одним рацио. Или фихтеанский — с рефлексией и идеальным Я. Континентальный субъект — идеальная инстанция, которую можно занимать при определенных условиях. Немецкий бюргер, потомок славных, взбунтовавшихся против дороговизны индульгенций мюнстерских лавочников, все же не может быть свободным без соответствующего надзора со стороны идеальных властей, идеального субъекта. Идеальный субъект приведет в конечном счете к коллективному Человеку-Богу, к религии коммунизма, имеющей немецко-французское происхождение. Как говорит Хайдеггер, народ и нация и есть воплощение субъективности Нового Времени.

Остров не располагал таким количеством джентльменов, чтобы упаковывать их в коллективы. Английская философия иначе обосновала практику английского протестантизма. Английский натурализм — в виде эмпиризма, сенсуализма, агностицизма — в общем знаменателе вручает права субъекта непосредственно единичному, фактическому, социально дифференцированному индивиду, с именем, руками-ногами и домом-крепостью. Этот индивид замечателен полной реализацией самой идеи индивида — полной отделенностью от всего, кроме себя. Индивид потому и индивид, что отделен не только от других индивидов, но и от бытия вообще. Он сам по себе, у него нет почвы. Совокупность таких законченных индивидов — не народ в немецком (соответственно и в нашем) смысле, они не связаны взаимным притяжением, территорией, границами. Поэтому их притязания подлинно безграничны.

Эти господа и становятся субъектом европейского мышления в англосаксонском варианте. Как очаровательны они в описаниях Диккенса! Но их милая индивидуальная неловкость и неприспособленность к жизни (как прямое следствие их полной отчужденности) не должны вводить в заблуждение. Эти новые римляне исполнят завет Первого Рима и сделают то, что не удалось также и Второму, католическому Риму — полностью завладеют миром.

Чтобы завершающе обозначить западную линию европейской цивилизации в избранном нами масштабе рассмотрения, осталось сделать один шаг. Все нормально, но только мир достоверности — протестанской, субъективной достоверности — рухнул. Нет больше никакой частной, персональной истины, истины как собственности. Любое научное знание опровергаемо. У массового субъекта есть все права, но они ему не нужны, поскольку он полный импотент.

Мы, русские, здорово попали с этим субъектом, думая, что собственность «объективно» создаст нам собственника. Собственность появилась. Она, правда, была и до 1991 года. Она ведь — объект, она мертва. А собственник — в желанном творческом, демиургическом смысле, в смысле «Хозяина», «Субъекта» — так и не появился. Жулики остались жуликами, даже став олигархами. И по-прежнему самая актуальная задача государства — борьба с коррупцией, то есть мечта-воспоминание об ОБХСС. Так что идея заменить мышление истины практическим успехом тоже уже не работает.

Ну и наконец, в начале XXI столетия зазвенел звонок аварии главного критерия истины как достоверности — деньги оказались фальшивыми. Святая святых приватной истины необратимо осквернена. Она лишилась своей математики, в которую и была превращена в конце концов экономика. Банковский счет больше не дает уверенности в своем мировоззрении.

Западная истина кончилась. А вместе с ней — и западный человек. Все дальнейшее — уже только зоология, как писал Шпенглер.

Мы не в стороне от этого фундаментального процесса перерождения и утраты истины. Запад Европы — наш сиамский близнец. Мы пережили все, что пережил он. Как говорится, он пьет — мы пьянеем. Каждая последующая формация западной истины несет в себе и предыдущие.

Осуществляя, говоря «политкорректно», сначала рецепцию английской буржуазной революции, а потом — коммунистической светской веры, мы осуществили рецепцию всего исторического католического сознания, прошедшего как через протестантский кризис, устранивший церковь, так и через либерально-коммунистический, устранивший Бога. Вместе со всей его историей, в концентрированном виде. Мы узнали и религиозную войну, и инквизицию, и тотальное распространение власти вглубь социума, которого только сейчас пытается достичь западная ветвь.

К финишу западной линии кризиса мы пришли вместе с Западом и опережая его. Так что мы теперь все это знаем. И если мы ценим западные цивилизационные «вершины», то мы должны гордиться и собственной коммунистической инквизицией, и советской партийной сверхвластью. Потому что это и есть западный элемент в нашем потоке истории, содержащий в себе всю западную историю начиная с Первого Рима. И сам Запад гордится этим своим фундаментом по той простой причине, что другого у него просто нет.

Но мы не Запад. И освоение нами западного цивилизационного, то есть прежде всего западного религиозного порядка по историческим меркам и масштабам носит школьный характер. В данном случае можно действительно говорить о ХХ веке как об уроке истории не в смысле расхожего негативного штампа (урок, который не впрок), а в смысле уникального исторического процесса, случившегося именно с нами и являющегося откровением истины, обращенным именно к нам.

Восточная линия

Есть, однако, и восточная линия европейской истории. Собственно ее осознание и продолжение должно стать целью русского урока истории. И дело не в обращении к византийской историографии. Дело в самом существовании Византии, а после — России. Причем линия преемственности не прерывалась.

Константинополь впервые был захвачен спустя два века после крещения Руси. Ортодоксальная вера Христу сохранена. Смешно слушать либеральных агентов влияния, призывающих к протестантскому походу против Русской православной церкви. Они просто «не в теме». Смешно сравнивать эпизодические попытки русского государства опираться в делах светской власти на нашу церковь с сущностными возможностями самой монотеистической церкви создавать собственную власть путем коррекции истины. Такого ни в византийском, ни в русском течении истории никогда не было.

Византия не была империей, стремящейся к завоеванию мира. Она была скорее реализацией аристотелевского проекта ойкумены средствами более пригодными, нежели поход Александра Великого. Продолжателями этого дела являемся мы. Русская империя — это пространство для исторической жизни в присутствии самораскрывающейся истины избранному ею существу — человеку.

Несмотря на всю западную религиозную начинку, таковой была и советская империя русской политической нации — СССР. Советская власть и коммунистическая партия открыто предъявляли свои исторические цели. Позднее неверие носителей власти в собственную религию никак не отменяет самих целей. У этой русской власти не было второго дна, она была безжалостно прозрачна. Поэтому так видны в ней все процедуры западной цензуры и редакции истины, ей свойственные, ею заимствованные из западного потока истории.

По последним ста годам русских событий можно понять тысячу лет истории Запада, скрытой и замаскированной западной идеологией. Революционная Россия всего ХХ века — это зеркало, в которое Запад заглядывает с ужасом, различая в нем свой подлинный образ. Мы несем проблему Запада, неразрешимый для него кризис в самих себе. Но мы не тождественны этому кризису. Сможем ли мы разрешить его?

А кто же еще это будет делать?

И помогать нам никто не будет. Наивно было думать, что Запад протянет нам руку — навстречу протянутой нами. Запад, возглавляемый последней, третьей римской империей — США, имеет единственную историческую задачу в отношении нас — колонизацию и подчинение. Эту задачу не решить без радикальной системной деградации нашего социума и территории: культурной, хозяйственной, гуманитарной. А для этого прежде всего мы должны забыть, кто мы, потерять дорогу к истине.

Ответ на вопрос «кто я?» не может быть произволен. Собственно, он содержит в себе всю диалектику свободы. Я есть тот, кем я был, кто я есть и кем я буду. Но истина открывается только человеку. Только человек избран бытием, истиной, Богом — для раскрытия сущности бытия, истины. Если «ктойность» исключает человечность, то этот «кто» исключается из истины.

Запад не хочет протянуть нам руку по той простой причине, что не может. Ему нечего дать нам, он теперь может только брать. Возможно, Фукуяма был прав, говоря о конце истории, — если речь идет о западном течении истории. Впрочем, о конце этой истории предупредил еще в начале ХХ века Освальд Шпенглер. В англосаксонском варианте возвращение Запада к философии политического животного от философии человека не содержит в себе ничего нового по сравнению с великим идеологом и практиком англосаксонской власти над миром Иеремией Бентамом. Боль и наслаждение — ключ к власти над животным. Тотальный механизм переноса «сигналов управления» — всемирная торговля, в которой англосаксы будут главенствовать. Это все. Дальше проверенным «перворимским» путем. И это значит, что англосаксонская философия по существу не дает ответа на вопрос о том, как быть дальше.

Немецкая мысль более изобретательна. Ницшеанский «сверхчеловек» — это вполне посюсторонний эволюционный проект по отношению к животному, бывшему когда-то человеком. Речь, однако, не идет о возврате в прошлое. Или о настоящем — например, о расовом выборе. Так могли понимать Ницше только озабоченные пропагандой нацисты. Речь идет именно о будущем, о разрешении кризиса потребительского общества, где утрачен даже экономический рационализм (ведь потребление ничего не создает, это негатив). Сверхчеловек уже не будет животным, но, может быть, было бы лучше, если бы был — ведь животное, по крайней мере, живо. При этом он точно уже не будет и человеком. Это развитие смерти в ее посюстороннем варианте. Не стоит обольщаться тем, что «эволюция» будет медлительнее, чем история. Ведь теперь «субъект» сам, опираясь на «технику», внесет правки в свой биологический «носитель», сам будет силой эволюции.

Превращение бывшего политического животного в нечто иное начинается вовсе не с замены его органов на нечто искусственное, не с изменения его генетического кода, которые, впрочем, не за горами. Прежде всего Индивид, подключенный к интеллектуальной машине, сам становится машиной. В великой утопии Херберта «Дюна» именно из-за этого случится бунт против машин, который приведет к галактическому запрету на любые мыслительные автоматы.

Не стоит думать, что англосаксы будут защищать жизнь. Смерть весьма привлекательна и прагматична. И экономически выгодна — разумеется, в экономике смерти.

За неимением собственной теории выхода — сойдет и немецкая. Англосаксы умеют присваивать, заимствуя. Главное — кому при этом будет принадлежать власть. Пока же мы должны привыкать к самой идее появления «людей-икс» и учиться сочувствовать их трудностям в мире обычных людей, тех, которые не-«сверх».

***

Возможно, что охранять жизнь как таковую, в том числе как основу и предпосылку человека (а не только человека) придется нам — чтобы «выйти из кризиса» самим.

Русские должны ответить на прямой вызов конца западной истории в отношении нового основания власти и способов ее осуществления. В ходе истории власть трансформировалась из власти, основанной на силе и войне, во власть, основанную на голоде, а затем — во власть, основанную на заблуждении и обмане. Эта последняя власть сейчас издыхает. Власть сверхчеловека будет основана на видовом превосходстве, то есть на сверхсиле. Правда, ценой этого будет победа смерти над жизнью. Поэтому нам не избежать постановки вопроса о силе. Возможно, это и будет «возврат» к чему-то, что можно назвать Традицией, но при этом мы не можем и не должны выкидывать двадцать пять веков собственной истории.

Новая власть не должна основываться на захвате истины — ни государством, ни частными лицами. Новая власть не должна основываться на умерщвлении жизни, на негативных процессах исчезновения, значит, и на экономике потребления, а не только на голоде. Жизнь — это необходимая предпосылка человека, хотя еще и не сам человек. Истина должна быть свободна и оставаться источником жизни человека. Это возвращает нас к необходимости снова понять роль силы как основание власти, как ее истину. Нам нужна новая сила, оберегающая жизнь и истину, а не присваивающая, не уничтожающая их. Нужно вернуться к праву силы на власть, ограниченному невмешательством в истину и жизнь, защитой истины и жизни без «овладения» ими. Нужна сила, которая, властвуя, будет делать и нас сильными. Конец западноевропейской линии истории означает неизбежный хаос, а в нем — новое начало, которое можно и нужно сделать русским.

Другие материалы главной темы