С течением времени становится ясно, что призы в Роттердаме — три Золотых Тигра и 15 тысяч евро за каждым — не более чем атавизм.

Деньги пусть. Чего уж, начинающие режиссеры, фигура поддержки. А золотых — в пампасы. Для оценки кинопроизведений уже нет предпосылок. Вместо трендов — смутное облако определений, которые тут же на рекламных постерах фестиваля и перечислены: глубокое, сумасшедшее, опьяняющее кино. Кино невероятное, сексуальное, искреннее. И еще несколько похожих воодушевляющих наборов. Вообще-то Роттердам испокон аккумулирует все «новое», что способна предложить современная визуальность: техники изображения, углы зрения, отношение. Фестиваль формирует цепочки трендов. Длинные, как та, что привела тайского режиссера Вирасетакула к каннской Золотой Пальме, а бразильца Мейрелиша — к бюджетам поболе. Короткие, как в случае с филиппинской волной, перед нависшей тенью которой смешались самые лютые европейские и корейские авторы. Но вот ввиду перепроизводства фильмов, авторов и фестивалей «новым», в конце концов, становится вовсе не качество фильма, и не способности кинематографиста, а ненаходимость общих критериев оценки и сомнение в необходимости оценки «золотом» и «серебром», «медведем» и «тигром» — оценки как таковой. Десять лет назад аудитория Роттердама угадывала векторы и направления, поскольку понятие «тренда» не было лишено смысла, который обеспечивали притязания и социума, и рынка на культуру. И было по-своему увлекательно играть в «кто поймает тигра». Теперь выбор «самого-самого» из беспрецедентно огромного предложения определяется зрителем исходя из личного опыта, ценностей, предпочтений и формируется без посредников. Избранное составляется ну хоть по принципу страницы в Фейсбуке, куда тупо (потому что малоудобно) тащить всякий хлам из соображений престижа и тренда. Престиж и тренд нынче определяется максимум твоей референтной группой, списком друзей, и решения любого жюри, при всем уважении, теряют свою значимость. Это немного обрушивает привычные ориентиры, что вполне может быть позитивной ситуацией при жестком давлении проката, жадно забивающего коммуникации мейнстримными фантиками, и при перепроизводстве малоосмысленных тавтологичных ярлыков — от арт-хауса и патриот-хауса до арт-жопы. Выбор лучшего фильма становится атрибутом записной книжки, не талмудов по эстетике, то есть становится делом весьма субъективным. Собственно, такая частная книжка и является единственным верифицируемым источником прогнозов и трендов.

Но призы тем не менее вручены. Трем молодым дамам из Китая, Сербии и Чили. Все три нашли ту меру длительности для своих историй и героев, которая не дает усомниться в их праве на наше время. «С четверга по воскресенье» Доминги Сотомайор — деликатный вид на одно прекрасное семейство, отправившееся с детьми в короткий отпуск на автомобиле. Издыхающий брак пропущен через меняющийся пейзаж, попутчиков, дорожные происшествия, упакован в необходимость одного семьянина двигаться дальше и желание другой, чтобы все оставалось, как было.

«Клип» Майи Милош энергично смонтирован из фрагментов жизни школьницы, которая снимает камерой в телефоне себя, свой секс, попойки, весь этот трэш. В форму на грани порно облечена идея эволюции изображений. Существование семейного фотоальбома вызывает у школьницы недоумение: к чему разглядывать мертвых людей? Как известно, в этом возрасте все бессмертны. Недвижность фотографии противопоставлена экшену любительских роликов. Использование «варварского», любительского видео становится здесь не только более продуманным приемом в сравнении с прошлогодней премьерой Роттердама «Пойдем туда, Алисия» мексиканки Элизы Миллер, стилизованным под порывистые и косноязычные видеочерновики, но также и содержанием фильма, как в докуфикшене Павла Костомарова и Александра Расторгуева «Я тебя люблю». На этом фоне поэтичность «Яйца и камня» дебютантки Хуань Ци выглядит несколько архаично, но и эту замшелую цивилизованность вполне искупает фрагментарность композиции фильма, закольцованной саспенсом нарушенного и восстановленного менструального цикла подростка.

Именно коллективной записной книжкой выглядит ежедневно обновляющаяся в фестивальной газете десятка предпочтений роттердамской публики, кстати, вполне вымуштрованной предыдущими сорока фестивалями. Так вот, ни в окончательном, ни в промежуточных списках нет и не было экспериментальных, варварских, работающих с любительскими техниками работ. На первом месте французская комиколирика о неуклюжем преподавателе «Мсье Лазар», на втором — Скорсезе с «Хьюго», титулованным у нас «Повелителем времени». На десятом — сентиментальная и простая «Лучшая жизнь» Седрика Кана с плюшевым Гийомом Кане. Между ними неожиданно документальная хроника последних дней польской старухи в ее голландском доме «Я все еще жива» Петера ван Хутена. Древнюю даму, как причудливую геологическую по роду ушедшего века, рассматривают сверхкрупным планом, сквозь наплывающие на ее лицо и ветхую наготу поднебесные, облачные ландшафты. Она сама перед камерой — ландшафт исчезающего мира, на который нанесена история бомбежек и гетто. Это не столько портрет человека, сколько карта территории заповедно-человеческого, происходящего каждую секунду, то есть не существующего на бегу, фрагментарно, а обладающего длительностью.

Длительность вообще становится ощутимой ценностью современного визуального искусства. Людидлительности, места-длительности, которые прервались или вот-вот прервутся в результате кройки мира, реконструкций и регенераций, становятся объектом интереса таких разных по темпераменту и задачам картин, как «Осколки. Столетие творческой семьи» почтенного финского документалиста Питера фон Бага или дорожная «Самая одинокая планета» Джулии Локтев. Фон Баг вглядывается в страну и семью, среди трех поколений которой Юхани Ахо, классик финской литературы, автор книги «Юха», экранизированной Аки Каурисмяки. Будто намерен убедиться в реальности страны — от Финляндии, принадлежавшей царской России, до вступившей в эру послевоенного либерализма. У Локтев пара американцев путешествует по Грузии, подходя к финалу своих отношений. Габриэль Гарсия Берналь на все лады говорит и «мадлоба», и «гамарджоба», но ясно, что это не его тотемные заклинания.

В конкурсном фильме турецкого режиссера Орхана Эксикоя «Голос моего отца» взрослый сын хочет знать свое прошлое, и снова пейзажи вклиниваются в повествовательные эпизоды совершенно самостоятельной субстанцией. Хотя самое интересное конкурсное расследование случилось в картине «Любовь Джо» Ди Кван Кука, наглядно наступающего на пятки свому гуру Хон Сан Су. Каждый персонаж начинает рассказывать историю, которая оказывается историей другого персонажа, и все эти рассказы в рассказе должны привести к единственной детской любви режиссера Джо, которую он хотел бы помнить в одиночку.

Все эти штуки с памятью и беспамятством мест и времен меняющегося мира суммирует лауреатка Роттердама-2004 Мерседес Альварес в документальном фильме «Торговля будущим». Когда однажды в доме обрушилась кровля, греческий поэт Симонид сумел запомнить, кто как сидел за столом, и по его мнемоническому свидетельству погибших смогли опознать. Его искусство памяти служит для Альварес отправной точкой в искусстве помнить места и вещи и места вещей в мире, где видимости мест и вещей занимают рынок. Макеты застройки туристических зон, интерактивные 3D-фотообои полей для гольфа, водопад, в котором открывается дверь и вываливается офисный клерк. Система сохранения души реальных или воображаемых мест для режиссера жизненно значима. Но она исходит из обстоятельства, что крыша уже обрушилась и отпевает блошиный рынок Барселоны, лавку старьевщика, цитируя поговорку, что боги помогают смертным, когда дают им мечты, и наказывают, когда претворяют их в реальность. Мечты, утопии, проекты, мнимости и кажимости — невесомый материал фильма Альварес перевешивает многие пуды следования по реально существующим дорогам, ландшафтам, обочинам.

Всего на фестивале ротировалось 400 картин, включая 15 конкурсных. И в коллективной записной книжке роттердамских зрителей лучшие, на мой скромный взгляд, фильмы года «Гавр» Аки Каурисмяки и «Шапито шоу» Сергея Лобана заняли соответственно 11-ю и 18-ю строчки. А вот обладатели «Тигров» разместились на 60-м, 110-м и 113-м местах, не важно даже, где какой. Далеко, субъективно, искренне, не пьяняще и не невероятно.