Я выучил много полезных мужских вещей летом 1956 года. Мы провели его, как мы с сестрой говорили вслед за взрослыми, на Медведице — большой реке, впадающей в Волгу.

Мне еще не исполнилось шести, а сестре уже было семь и, по большому счету, жили мы с ней до того примерно одинаково. Я даже донашивал за ней ее одежду, которую мама пыталась, правда, переделать на мальчиковый лад.

То лето мы проводили в деревне Окатово, в Тверской (тогда Калининской области). Попасть в Окатово было не просто — дорог туда не было. Мы ехали поездом до Савелово с одноименного вокзала, переправлялись через Волгу в Кимры, а потом на катере сначала вверх по Волге, а потом по Медведице добирались до нашей пристани, откуда до деревни было еще километра два. Путешествие от Москвы до места занимало практически целый день.

Мужское воспитание началось уже в пути. На катере папа объявил, что у нас с ним мужские дела и повел меня в рубку к капитану. Улыбчивый дядька в фуражке с крабом стал учить меня нехитрой, по его словам, науке управлять катером. Надо было все время держать курс между красным и белым бакенами. Я, правда, едва дотягивался до рулевого колеса, но папа и капитан под меня чего-то подставили и вручили управление судном, а сами принялись за чекушку, выуженную папой из кармана штормовки. Капитан, правда, глаз с фарватера не спускал и был в полной готовности оперативно вмешаться, буде то потребуется.

На Медведице мужское воспитание продолжалось. В один из первых дней, когда мы довольно большой компанией сидели вечером у костра на берегу реки, уже мама встала, взяла сестру за руку и увела. Ушли и остальные женщины и девочки, а мужчины и мальчики, выстроившись кругом, стали писать на еще тлевшие угли. Потом мы котелками носили воду и поливали кострище, пока не убедились в том, что оно полностью погашено.

Еще папа научил меня вырезать из орешника удилища и жерлицы, делать из пробок поплавки, Грузила мы делали вместе — папа надрезал дробины своим трофейным ножом, а я, зубами, крепил их на леске.

А однажды папа сказал, что мы будем делать воздушного змея.

— А у нас получится? — спросил я, не веря своему счастью.

— Обижаешь, — сказал папа, — а ты хоть знаешь, что это такое?

— Нет, — честно ответил я.

— Это, — авторитетно сказал папа, — управляемый летательный аппарат.

— Как самолет?

— Почти. Им управляют с земли. Китайцы делают это уже четыре тысячи лет.

Про китайцев я к тому времени кое-что уже знал. Во-первых, что у них есть председатель Мао, во-вторых, что они делают очень вкусное варенье, в-третьих, что они пишут иероглифами — у папы была китайская белая рубашка с этими самыми иероглифами на внутренней стороне воротника. В-четвертых, в нашей комнате в коммуналке на Большой Полянке висело изображение китайского тигра. Теперь выяснялось, что китайцы не только тигров и варенье умеют делать.

Для изготовления змея мы взяли плотную бумагу из папиного альбома для набросков, леску, шнур для перемета, ореховые прутья. Из орешника же сделали куриные перья, которые я собирал по всей деревне. Когда змей был почти готов, папа сказал, что настоящий змей должен быть украшен росписью. На одной его плоскости он нарисовал китайскую драконью морду, а на другой я — просто морду. Правда, у моей морды один глаз оказался сильно больше другого, но папа сказал, что это не страшно, что змей будет нам с высоты подмигивать.

Мы вышли из избы, папа послюнявил палец, поднял его вверх и объявил, что на деревенской улице запускать змея нельзя — ветер дует поперек дороги. Но это, добавил он, не страшно. Он знает отличный луг на берегу Медведицы, куда водят на водопой деревенское стадо. На берегу он объяснил мне мой маневр. Я должен был бежать по лугу, со шнуром, намотанным на мотовильце, а он следом со змеем. Мы побежали, я, естественно, оглянулся и тут же вляпался в коровью лепешку. Папа, однако, не ругался, а сказал, что это на счастье. Мы вытерли сандалии пучком травы и снова стали бегать по лугу. И вдруг, в какой-то момент я не увидел даже, а почувствовал, что змей летит. Бросив мотовильце на землю, я стал стравливать шнур, а змей поднимался все выше и выше, кувыркался и, поворачиваясь ко мне той стороной, которую расписал я сам, он-таки мне подмигивал.

Много лет спустя, когда уже моему сыну было около шести, я тоже предложил ему сделать воздушного змея. Сын отклонил мое предложение, сказав, что уже знает, какого змея он хочет, знает, где он продается и сколько стоит, знает, что у нас с ним ничего похожего все равно не получится. Я, конечно, огорчился, но не стал настаивать. За 36 лет дети тоже стали прагматиками. В конце концов, я ведь уже научил его вырезать удилище, делать поплавок, закреплять зубами грузило…

Больше я в своей жизни воздушных змеев не делал. Но каждый раз, когда я их вижу — одиноких над деревенским полем или пляжем или совершенно невероятных в репортаже о каком-нибудь змеином фестивале, я точно знаю, что самого лучшего змея на свете сделали тогда мы с папой. Когда мы бегали по лугу с коровьими лепешками, а наш змей с высоты подмигивал нам. Только нам.