За 1911 год пара веселых портняжек Пьер Сувестр и Марсель Аллен выпустила первые 11 книжек о похождениях Фантомаса. Романы выходили 15-го числа каждого месяца объемом 300 страниц и расходились почти двухсоттысячным тиражом. Лучшие назывались «Отрубленная рука», «Галстук висельника» и «Фантомас против карликов».

Такой отборной клюквы Франция не едала с «Парижских тайн» Эжена Сю. Фантомас стал первым порождением эпохи гламура, то есть гран-плезира для бедных. Всеобщая грамотность и сопутствующий скачок тиражей резко снизили планку вкуса, возбудив массовое внимание к сливкам общества и к тому, как эти сливки киснут. Нового демократического читателя магнитом тянул порочный мир президент-отелей, игорных залов и посольских приемов; в царстве быстрых миллионов витал дух неведомой свободы и столь же эксклюзивной господской преступности. Закат религий в результате потрясшего воображение технического прогресса и первых сполохов сексуальной революции (под которой следует понимать не свальный промискуитет 60-х, а внезапную свободу добрачных и внебрачных связей имени А.А. Карениной) материализовал образ холеного демонического мерзавца с характерным хохотом над устоями традиционного социума. Как справедливо заметил наилучший хроникер массовой культуры Андрей Шарый, Фантомас был первым преступником, который всегда оказывался сильнее закона. На неуловимого лиходея в цилиндре и полумаске существовал стойкий спрос, что довольно точно характеризует европейские нравы в канун первой глобальной бойни в истории. Конан-Дойль воплотил всеобщую жажду зла в образе Мориарти, Франция отстрелялась гениями криминала Жюдексом, Бельфегором и Зигомаром, пока не пришел Фантомас и не разогнал всех бушлатом.

Он рассекал континент в трансъевропейских экспрессах, расхищал фамильные драгоценности и шантажировал чересчур вольных в переписке кокоток. Он подставлял под наручники бутафорские кисти, а под нож гильотины загримированных статистов. Зловещая фантазия щекотала коллективную нервную систему в момент наивысшего расцвета оккультизма, спиритизма, хиромантии, астрологии и прочей безвредной бытовой бесовщины. Из стен сочилась кровь замурованных виконтов, на визитках проступали писанные симпатическими чернилами буквы, возвращались к жизни отрезанные головы, и бурлила прочая искрометная чушь, рожденная воображением двух гениальных графоманов, приводивших в восторг Жана Кокто, Сергея Эйзенштейна и Гийома Аполлине ра.

За Фантомасом по пятам бегали комиссар и журналист, Жюв и Фандор, причем Жюв, которого советский зритель привык видеть в образе эксцентричного болвана, в момент рождения был вполне достойным асом уголовного сыска — авторы так и не смогли объяснить, зачем им два положительных героя. 50 лет спустя этот вопрос пришел в голову режиссеру Юнебелю, за что все мы ему благодарны по гроб жизни. Без болтливого и вздорного де Фюнеса в роли Жюва серия бы изрядно потеряла в шарме.

Что-то надо было делать и с Фантомасом: вечное торжество зла мог хавать только испорченный и не видавший настоящего лиха потребитель начала века. Юнебель решил и эту проблему, превратив антигероя в антихриста. Новый Фантомас уже замышлял создание сверхчеловеков и взрыв Земли к чертям собачьим — срывая эти гадские планы, Фандор хотя бы сводил игру к почетной ничьей.

Одного не мог вернуть режиссер — прелести гламура. Забогатевшей Франции было наплевать на псовые охоты, личные самолеты и элитные показы мод на крышах небоскребов: в прокате серия изрядно уступила Жандарму, Горбуну и Бабетте. Тем больший успех ждал ее в стране образованных бедняков. Мир, где верхи живут по-старому и трепещут одного Фантомаса, очаровал победившие низы. Гроза и детище ап-класса, злодей с фиолетовым лицом навек вошел в бесклассовую русскую культуру, сопровождаемый великим изречением Павла Лунгина:

«Богатые тоже плачут. Но чаще все-таки смеются».