Турнир теней: БОЛЬШАЯ ИГРА И ГОНКА ЗА ИМПЕРИЮ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

К.Э. Мейер, Ш.Б. Бризак

MEYER K.E., BRYSAC SH.B. TOURNAMENT OF SHADOWS: THE GREAT GAME AND THE RACE FOR EMPIRE IN CENTRAL ASIA. — N.Y.: BASIC BOOKS, 2006. — XXX, 648 P.

Подъем в Пакистане в конце ХХ века исламистов, обративших оружие против США, считают авторы, — продолжение Большой Игры, т.е. противостояния России и Великобритании, англосаксов в Центральной Азии. Еще до того как капитан Конолли придумал этот термин, а Р. Киплинг в «Киме» сделал его популярным, министр иностранных дел России Нессельроде (1780–1862) определил это противостояние как «турнир теней».

Сегодня в этот «турнир» включились США как наследники британцев. Еще в 1914 году будущий директор ЦРУ Аллен Даллес, отплыв в Индию, чтобы год преподавать там в миссионерском колледже, впервые прочел в пути киплинговского «Кима». Этот роман лежал у смертного одра Даллеса в 1969 году. Не будем забывать, что Кимом назвал своего сына чиновник Британской Индии, а позднее принявший ислам арабист Сент-Джон Филби.

Впрочем, считают Мейер и Бризак, не британцы, а именно шотландцы сыграли главную роль в Большой Игре, более того, ни один народ не сделал большего для расширения и обороны Британской империи, чем шотландцы. Именно они составили значительную часть штата Ост-Индской компании. Авторы увлекательно прослеживают историю Большой Игры с 1820-х годов, рассказывая истории Муркрофта и Виткевича, Стоддарта и Конолли (двух последних бухарский эмир Насрулла-хан казнил в 1842 году, предварительно подержав в яме со скорпионами и змеями), Черняева и Шер Али.

Одним из важнейших направлений в Большой Игре было картографирование. В середине XIX века картографирование Гималаев и сбор разведданных о русских стал заботой «школы экспансии» почти до одержимости. Если в 1800 году границы Британской Индии и Российской империи отстояли друг от друга на 2 тыс. миль, то к 1876 году это расстояние уменьшилось вдвое. Идею обучать туземных топографов, которые проникали бы в Гималаи под маскировкой, подал капитан Томас Монтгомери (1830–1878). На эту мысль его навела легкость, с которой индийцы ездили из Ладакха в Яркенд и обратно. Правда, не Монтгомери создал пандитов; пальма первенства принадлежит инспектору образования в Кумаоне (том самом, где впоследствии Джим Корбетт охотился на тигров-людоедов) майору Эдмунду Смиту, который, несмотря на запреты тибетцев, сам проникал на запад страны и даже тайком поплавал в священном озере Манасаровар. Вербовал Смит тех самых раватов, которые сослужили хорошую службу Муркрофту.

Первыми агентами Смита стали племянник и сын Деб Сингха Наин Сингх и Мани Сингх. С 1863 года они в течение двух лет прошли курс шпионского образования в штаб-квартире Топографической службы Индии в Дехрадуне. Монтгомери отправил их в Тибет, и со второй попытки Наин Сингх проник в 1866 году в Лхасу и, наконец, нанес ее на британские карты. (Точного местоположения этого загадочного города долго не знали, хотя тибетская столица отстояла от Калькутты всего на 300 миль.) Также Наин Сингх картографировал течение реки Цангпо, за что получил золотую медаль Королевского географического общества. В последующие годы Наин Сингх передал свои навыки другим пандитам из тех же раватов. Между тем агентымусульмане, включая первого пандита Монтгомери — Абд-ульХамида, который в 1863 году достиг Яркенда, вели наблюдения на северо-западной границе, где могли сойти за местных жителей. Благодаря Киплингу самым известным пандитом стал бенгалец Сарат Чандра Дас (1849–1917), прототип агента R17 Хари Чандера Мукерджи в романе «Ким». В 1879 году он под видом паломника проник в Тибет. Дас побывал на приеме у панчен-ламы в Шигацзе, тот, правда, стал подозревать в нем британского шпиона, но бенгалец сбил его соглядатаев с толку своими глубокомысленными вопросами о догматах буддизма.

Не меньшую роль играли географические экспедиции. Пржевальского авторы называют крупнейшим европейским исследователем Центральной Азии со времен Марко Поло. Еще один подданный русского царя — буддийский лама Агван Доржиев активно работал в Тибете. Именно его присутствие привело к появлению в Лхасе в 1904 году британских штыков. Не менее трех раз Доржиев проехал по Индии, проскальзывая через границы и избегая внимания полиции, хотя его появления при царском дворе не были секретом. Вицекороль Индии лорд Керзон в самом начале ХХ века выразил твердое убеждение в «тайном взаимопонимании, если не тайном договоре между Россией и Китаем насчет Тибета».

В конечном счете Доржиеву не удалось добиться от России полной поддержки Тибета, но его поездки оправдали худшие опасения вице-короля Индии лорда Керзона. Когда Джордж Керзон был назначен в 1898 году вице-королем Индии, ему не было и сорока. Ни один вице-король так не добивался этого поста, не был так хорошо подготовлен к нему и не повидал больше Востока, чем Керзон. Его двухтомник «Персия и персидский вопрос» (1892 г.) сразу стала стандартной работой по этой проблеме, а «Памир и истоки Оксуса», т.е. Аму-Дарьи (1896 г.) получила золотую медаль Королевского географического общества. Как вспоминал Черчилль, уже в Оксфорде Керзону предрекали славу. Вместе с тем отмечали его склонность скорее продавливать свое мнение, чем убеждать. Британскую империю Керзон считал «величайшим инструментом достижения блага, который видел мир».

Идея высокого предназначения британского народа, обусловленного провидением, была связана с учением Платона, которое в Бэллиол-колледже Оксфорда преподавал богослов и профессор греческого языка Бенджамин Джоуэтт. Однажды он признался, что хотел бы через своих учеников править миром. В самом деле, из 2200 выпускников Бэллиола в 1875–1914 годах 600 заняли должности в Британской империи, из них половина в Индии, а в Британии — более 40 мест в палате общин.

Керзона подстегивало давнее убеждение, что конечная цель России — владычество в Азии. Его опасения, казалось, подтверждались событиями в Китае: русское проникновение в Монголию и Маньчжурию, вероятность поглощения Россией китайского Туркестана. Еще в 1888 году Керзон стал одним из первых иностранцев, проехавших по Закаспийской железной дороге. В отношении Тибета он был убежден, что его следует превратить в буферное государство между Россией и Индией. Главную роль в этом предприятии сыграл Фрэнсис Янгхазбенд (1863–1942). Он был сыном генерала индийской армии и племянником исследователя Роберта Шоу, который первым из британцев попал через Гималаи в Яркенд и Кашгар. Янгхазбенд окончил военную школу Сэндхарст, пересек весь Китай, выпустил книгу «Сердце континента» (1896 г.), изучал Памир.

Интерес Керзона к Центральной Азии привел его к шведскому картографу и путешественнику Свену Гедину, который был крупнейшим исследователем региона своего времени. Хотя за достижения на поприще географии Гедина осыпали в Британии почестями, после 1910 года он рассорился с англичанами. Более того, хотя прадед Гедина был раввином, сам он сделался поклонником нацистов, своей речью открыл Олимпийские игры 1936 года, а позднее дал свое имя этнографическому институту СС в Мюнхене. Также он стал вдохновителем экспедиции СС в Тибет под началом Эрнста Шефера. Гедин ухитрялся дружить (и ссориться) со всеми — с британцами, русскими, немцами. Один из крупнейших исследователей Центральной Азии первой трети ХХ века, кумир Гитлера, умер отшельником в 1952 году.

В начале 1920-х годов в Большой Игре возник новый поворот — борьба большевиков и британцев за влияние в Тибете. Активным участником этих событий был Николай Рерих. В 1925 году Рерихи из Урумчи внезапно поехали не в Пекин, а в Москву. Советскому консулу в Урумчи А. Быстрову Рерих заявил, что собрал в ходе поездок обширные материалы, которые весьма пригодятся в СССР, и заявил, что имеет письма от махатм к Чичерину и Сталину (целью махатм якобы было объединить буддизм с коммунизмом и создать Восточную федерацию). Когда об этом узнали в Индии, Рерихов и Шибаева внесли в список граждан, которым виза в Индию не давалась без наведения о них справок.

В Москве Рерихи имели встречи с Н. Крупской, К. Станиславским, А. Луначарским, Г. Чичериным и (возможно) Доржиевым. Художник передал Чичерину шкатулку со священной землей Гималаев для усыпальницы Ленина, а также послание махатм советскому народу. Луначарский, живо интересовавшийся буддийской философией, получил серию портретов Майтрейи, на одном из которых имелось сходство с лицом Ленина. Большевики никак не могли понять, кем же на самом деле является Рерих, этот «полубуддист-полукоммунист». После какого-то совещания на Лубянке Луначарский посоветовал Рериху покинуть Советский Союз. А британцы предположили, что Рерих возглавит экспедицию Коминтерна в Тибет.

«Рерих неоднократно отрицал, что его экспедиция была советской, но без молчаливого благословения Москвы он не смог бы ни проехать из Сибири через Монголию и Тибет, ни получить пять автомашин, которые одолжила ему советская торговая миссия во Внешней Монголии для осуществления «проекта Шамбалы».

Погубил «проект Шамбалы» британский чиновник в Сиккиме Бэйли. Узнав, что Рерихи в Урге, он телеграфировал в Лхасу, предостерегая тибетское правительство, и в октябре 1927 года тибетские солдаты остановили Рерихов южнее перевала Камронг. Разрешения ехать в Лхасу не последовало, и пять месяцев экспедиция провела в одном из самых холодных мест в Азии — на плато Чангтанг (мороз достигал 30o С). Наконец вмешался какой-то британский чиновник, предупредив, что бедственное положение экспедиции взбудоражит ≪неинформированную≫ американскую общественность, и тибетские власти позволили каравану проследовать в Сикким. Хотя вице-король в Шимле пригласил Рерихов на обед, художник остался в списке подозреваемых.

После неудачной экспедиции Рерих приехал в США. В 1929 году на открытии организованного им музея в Нью-Йорке он встретился с будущим вице-президентом (1941–1945) Генри Уоллесом. В 1935 году тот обеспечил поддержку разработанного Рерихом международного договора, который должен был защитить произведения искусства в военное время. Известный как Пакт Рериха, этот договор в присутствии Рузвельта и Уоллеса был подписан 22 дипломатами, в основном из Латинской Америки. Влияние Рериха, возможно, проявилось и в другой инициативе Уоллеса — украшении однодолларовой банкноты пирамидой с всевидящим оком. Уоллес указал недоверчивому секретарю казначейства Г. Моргентау, что под пирамидой стоят слова Novus Ordo Seclorum (два первых слова можно перевести как ≪Новый курс≫), что было политически актуальным. Уоллеса с Рерихом сближал и интерес к буддизму и другими восточным религиям.

К 1933 году Рерих вновь разочаровался в большевиках и решил объединиться с их противниками —японцами и белоэмигрантами в Маньчжурии. Между тем хаос в Центральной Азии усиливался. Япония захватила Маньчжурию, коммунисты во Внешней Монголии отказались от терпимости к буддизму, Чан Кайши порвал с коммунистами, а в 1933 году умер далай-лама XIII, так что намерения панченламы интересовали теперь и самих тибетцев.

С 1920-х годов к Центральной Азиеи и Тибету начинают проявлять интерес американцы, а с 1930-х —немцы (экспедиция директора Института рейха по изучению Центральной Азии имени Гедина майора Шефера, о котором рассказывает фильм ≪Семь лет в Тибете≫).

Распад Британской империи положил конец той Большой Игре, которую мир наблюдал с 1820-х годов. Однако распад СССР создал ситуацию для возникновения новой Большой Игры.

Якудза. Очерки японского криминального подполья

Д. Каплан, А. Дубро

DAVID Е. KAPLAN AND ALEC DUBRO. YAKUDZA. THE EXPLOSSIVE ACCOUNT OF JAPAN’S CRIMINAL UNDERWORLD. — ADDISON-WESLEY PUBLISHING CO., READINGS, MASS., 1986. 336 Р.

Книга, написанная двумя американскими журналистами, представляет собой первое и остающееся до сих пор одним из немногих детальное исследование феномена якудза — японского аналога итальянской и американской мафий коза ностра, китайских триад и других крупнейших преступных сообществ мира. Превышая по численность своих американских ≪коллег≫ почти в 20 раз, японские гангстеры создали за внешне благополучным фа садом страны, ≪свободной от преступности≫, многомиллиардную по доходам криминальную империю, влияние которой давно уже вышло за пределы Японии.

Само слово ≪якудза≫ переводится как комбинация чисел 8-9-3, т.е. ≪я-ку-са≫. Согласно наиболее распространенной версии происхождения названия, в ханафуде (досл. ≪цветочные карты≫), одной из азартных игр, распространенных в старой Японии, каждый игрок получает три карты, а комбинация карт, дающая в сумме 20, означает проигрыш. Отсюда — обозначение чего-то совершенно бесполезного, ненужного. Потерянными для общества считались и члены банд бакуто — профессиональных игроков в карты.

Как и в итальянской мафии, якудза создавали квазиродственные ≪семьи≫, где новые члены входили в группу как ≪младшие братья≫ и ≪сыновья≫. Специфика японских объединений заключалась в чрезвычайно важной роли отношений оябун-кобун (дословно «роль отца — роль сына»). В японском обществе XVIII века система оябун-кобун, смоделированная по принципу патриархальной семьи, была основой множества взаимоотношений, таких как учитель и ученик, князь и вассал, босс и рядовой член банды. Эта традиция не ослабла, несмотря на модернизацию, и в современных условиях.

Как и у всех гангстерских объединений, у якудза имеются специальные ритуалы и церемонии для инициации новых членов организации. Якудза практикуют обряд обмена чашами с саке, который символизирует вступление в отношения оябункобун и осуществляется перед синтоистским святилищем. Причем количество налитого в чашу саке зависит от статуса участников церемонии.

Разбирая вопрос о развитии сети якудза в послевоенный период, авторы пишут, что оккупационные власти не хотели предпринимать сколько-нибудь активных действий против гангстеров. Они стремились использовать их против профсоюзного движения и коммунистов. Американские спецслужбы пользовались услугами якудза в своих интересах.

По мере того как страна справлялась с разрушениями и труд ностями первых послевоенных лет, гангстеры должны были менять способы работы: черный рынок, эта вотчина якудза, исчез, зато появились новые источники получения денег — наркотики, проституция и индустрия развлечений. Реакция правительства на эти процессы была неоднозначной. С одной стороны, полиция часто проводила рейды и облавы, арестовывала гангстеров. Однако высокопоставленные государственные деятели, особенно консервативных взглядов, были не очень озабочены проблемой якудза, а некоторые и заинтересованы в союзе с ними. Многие политики поднялись или приобрели большие состояния именно благодаря таким связям. В общественной жизни Японии примерно в конце XIX века получили широкое распространение куромаку — влиятельные политики, незаметно манипулирующие событиями из-за кулис. Буквально это слово переводится как «черный занавес» и пришло из японского классического театра кабуки. В политической области куромаку — человек, служащий связующим мостом между миром гангстеров/ультра и миром крупного бизнеса и официальной политики. Наиболее известным из довоенных куромаку был Тояма Мицуру, патриарх ультраправого движения и руководитель «Общества темного океана».

В послевоенный период было несколько крупных куромаку, но наиболее известными стали три человека, все оказавшиеся в тюрьме Сугамо за военные преступления в период войны (преступления категории А, т.е. наиболее серьезные) и имевшие в послевоенный период тесные связи с Либерально-демократической партией: Кодама Ёсио, Сасакава Рёити и Киси Нобусукэ.

Кодама, стоявший у истоков создания ЛДП в послевоенные годы помимо своего ремесла политического брокера продолжал успешно заниматься бизнесом.

Влияние куромаку на большую политику отнюдь не исчезло с уходом Кодамы. Подозрительные денежные выплаты и связи с миром организованной преступности — по-прежнему неотъемле мая часть мира японской официальной политики. Использование организованных бандитов в политических целях, хотя и не так откровенно, как раньше, продолжается. Сообщения и разоблачения о связях того или иного политика с криминальным миром могут вызвать общественную реакцию, но в целом политики, как правило, игнорируют подобные обвинения. Отчасти такая ситуация объясняется длительной монополией на власть Либерально-демократической партии.

Другая причина — специфически «публичная» роль якудза в японском обществе, неохотно, но признающем их практически легальное существование. Если в США люди, сражающиеся с оргпреступностью, делают на этом карьеру, то в Японии публичная борьба против якудза не принесет человеку никаких политических дивидендов.

В результате якудза продолжают широко использоваться в японской политике как сборщики политических пожертвований, телохранители и активисты предвыборных кампаний. Руководители преступных групп вхожи ко многим общенациональным политикам, что помимо прочих выгод фактически легализует их статус. Нередки случаи, когда журналисты застают министров кабинета в компании с известными лидерами криминальных группировок. Хотя это явление распространено не только в ЛДП, для этой партии оно наиболее характерно.

В настоящее время якудза переживают серьезную трансформацию. Их замкнутый мир гири-ниндзё, татуировок, отрубленных пальцев и прочей атрибутики экс-самурайской доблести уходит в прошлое. Как в свое время самураи, отложив в сторону меч, взялись за бухгалтерские книги и балансы, так и нынешним якудза пришла пора расставаться с прежней идеологией и старыми представлениями. В конце XX века они оказываются в мире, где криминальные методы зарабатывания денег становятся все более циничными, а общественный имидж благородных разбойников остается уделом воспоминаний и сюжетом художественных фильмов. Меняется и внутренняя структура управления криминальными группировками, слабеет традиционная система преданности боссу. Новым феноменом является перенос значительной части операций за пределы страны, кооперация с зарубежными преступными сообществами от Гонолулу до Сан-Паулу. «Новое поколение гангстеров слишком занято зарабатыванием денег в Гонолулу или Гонконге, чтобы думать об отрубленных фалангах пальцев или церемониях с саке».