Деньги еще какие-то были, но билетов на самолет никаких. Поездом из Анадыря не доедешь, поэтому мы с местным режиссером массовых действий Славой как могли коротали время. Два раза посещали какие-то мутные спектакли, сходили в краеведческий музей, а потом принялись за интерактивную игру, придуманную здешними полярниками, надо полагать, тоже не от хорошей жизни. Называется «белый медведь».

Штука в общем простая и незатейливая. В большую поллитровую кружку наливается всклень пиво, затем отпивается, а в образовавшееся пространство доливается водка. И так до тех пор, пока напиток в кружке не станет прозрачным. Это «белый медведь» приходит.

На второй день таких испытаний Слава сказал:

— А поехали на Уэлен.

— Для чего?

— Там край земли. И вообще… Я оглядел скопление порожней тары на полу.

— И так уже дальше некуда, — говорю. Но Слава был настырен:

— Киты там щас, в проливе товарища Беринга, любовь крутят. А чукчи их бьют. Такая вот непридуманная драма.

Утро на Чукотке даже в конце мая пахнет мерзлым бельем, внесенным в помещение с улицы. Нам везет. Погода благоприятствует, полный штиль, и вертолет не надо ждать в левом крыле аэропорта неделями. Поскольку предварительной продажи билетов не существует, все в порядке живой очереди.

Летим. На небе ни облачка, и можно долго глядеть, как тень Ми-восьмого пересекает балки, лощины. Потом начинается тундра. Внизу — пустота на сотни верст, ни зверька, ни человечка, только текут в разных направлениях долгие ручьи неких сиреневых цветов.

О взаимоотношениях с богами

Слава спрыгивает с подножки, встает на карачки, картинно целует землю и произносит:

— Дальше только Америка. Поселок Уэлен расположен на самом крайнем северо-востоке нашей родины, на мысе Дежнева. Около 12 тысяч километров от Москвы, 86 километров до США.

Уэлен — адаптированная русскими с Чукотского «Увэлен», что означает «черная земля». Название населенному пункту чукчи дали за торчащие на ближайшей сопке черные бугры, которые видны в любое время года и служили с приснопамятных времен ориентиром путникам. Изучая захоронения уэленского могильника, древние стоянки на побережье, ученые определили, что люди живут здесь уже около трех тысяч лет.

Указующий перст, галечная коса, шириной в двести метров, как наконечник копья разрезает два океана — Северный Ледовитый и Тихий. Здесь особенно очевидна неустанная борьба двух стихий: воды и суши. Гигантская земная плита Чукотского полуострова медленно наползает на Аляску. Глубокие тектонические разломы, проходящие по морским глубинам, иллюстрируют всю неуравновешенность и необычность существования животных и людей в этой части земного шара. В глубинах великого Северного океана постоянно происходят таинственные процессы. Здесь скованные морозом в огромные неподвижные поля льды вдруг начинают наползать друг на друга, крошиться, обнажая трехметровую толщину. То отступают куда-то в глубь океана, оставляя огромные разводья. Вечное движение льда в 80-километровой горловине Берингова пролива делает его чрезвычайно опасным зимой и летом.

Отчетливо теплый июнь.

Бродят айсберги. Наползая друг на дружку, они скрежещут, как если бы железнодорожный состав на медленной скорости преодолевал крутой поворот.

Мы идем разыскивать Славиного знакомого старика Элле. Во дворе двухэтажного барака изборожденный канавками морщин эскимос чинит сеть, развесив ее между качелями и детской горкой, сооруженной на манер ракеты «Союз». В нехитрых огородах стоят вросшие в землю железнодорожные контейнеры — подарок Абрамовича жителям Чукотки. Контейнеры выдали людям давно. А вместе с ними и надежду плюнуть на все и уехать когда-нибудь на материк, на Большую Землю. Но проходит год, другой, третий, никто чего-то не едет. Дотащить его до железных дорог — стоит немереных денег. Да и как сорваться, где и кто кого ждет?

Еще одним памятником экс-губернатору служат здесь нарядные канадские коттеджи. У Акима Элле такой вот коттедж, но он в нем не живет. Там обитают его ездовые собаки. Сам Аким ютится в обустроенном строительном вагончике. Когда мы появляемся на пороге, старик в падающем из крохотного оконца свете мастерит из моржовой кости какого-то бога. Маленьким перочинным ножом он придает ему человеческие черты.

— Угадай, кто к тебе? — лыбится Слава, распахнув дверь.

— Со скольки раз? — щурится от обилия света старик. И тут же, узнав Славу, колготится, ставит на буржуйку сплющенное туловище чайника.

— Чай-чай, выручай, — говорит Слава.

Подвинув бога на край стола, в шеренгу таких же уже готовых фигурок, мы выкладываем на стол из рюкзаков гостинцы: макароны, спички, водку. Гоняем чаи, режиссер интересуется:

— Куда ты этих богов-то строгаешь?

— Так это… в Штаты, — говорит дед.— Тут одна художница из Анкориджа приезжала, всех до одного забрала, слышь. Кучу долларов заплатила. Вот столько, — старик сделал небольшой зазор между пальцами. — Закопал в банке.

Некогда изделия уэленских граверов и косторезов гремели по всему миру. До недавнего времени была тут целая мастерская именитых художников. Косторезы Вуквол, Хухутан, Тукукай, граверы Елена Янка, Мая. Теперь все больше работают на дому. Но изделия сбываются плохо.

Старик же Элле ни дня не работал по трудовой книжке. Сначала пас оленей, добывал нерпу. Затем съездил к шаману, и тот благословил его на то, чтоб богов вырезать. Творения Элле из кости с криками «браво» и даже «ура» приобретались музеями Москвы, Петербурга, Таллина, Дрездена и Рима. Хотя ни в одном из этих городов Аким не был. Его боги были, говорят, в коллекциях Брежнева, Ельцина, Ростроповича. Впрочем, и этих людей он никогда в глаза не видел. Когда-то на Уэлен приезжали целые делегации туристов, ученых, музейщиков. Они приобретали продукцию туземцев, какой не было нигде в мире. Аким вырезал животных, сценки охоты, а главное, богов — из клыков, черепа и детородного органа моржа. Затем туристы и ученые с Запада ездить перестали. Боги любви, достатка, семейного благополучия стали кочевать через пролив на Аляску и дальше в Америку. Говорят, американцы выручают за эти резные фигурки целые состояния. Но Акиму это до лампочки. Ему-то всего и нужно денег — на покупку новых собак. Боги Элле иногда охотятся, иногда хулиганят, иногда просто сидят задумчиво.

— Откуда сюжеты? — спрашиваю.

— Так это, слышь, хожу с ружьем на птичьи базары, в океан хожу на нерпу, а потом вот еще, — он шарит в углу под прелыми сетями и выуживает оттуда бутыль.

— Кыхтым, — гладит ей бок.

— Кыхтым — это..?

— Настойка из трав и сухих мухоморов. Ее больше глотка нельзя. Умрешь, может.

— Вштыривает? — хохочет Слава.

— Боги приходят, — коротко отвечает Аким. — Налить?

— Не, — отмахиваюсь я.

— Тогда и я не буду, — вздыхает Слава.

О последнем романтике

Вечером идем к участковому отмечаться. Рядом граница. По дороге встречаем мужиков с ружьями наперевес.

— Куда это они на ночь глядя? — интересуюсь у Акима.

— Зарплата, однако, — буднично отвечает старик.

— А ружья зачем?

— Без ружья не дадут.

— ?

— Карабин сдать надо. Тогда деньги тебе, — говорит абориген. Столь экзотический ритуал ввел несколько лет назад местный участковый. Зовут его Арон Аветисян.

— Устал я, — говорит он, заперев в подвале сельской администрации двустволки. — Возьму кинжал, уйду в горы.

В окрестностях Уэлена гор нет, древние кладбища кругом, сопки. Но Арон так всегда говорит в день зарплаты зверобойной артели, которая добывает моржей, нерпу. Когда-то здесь таких артелей было около десяти, сейчас одна, и та на ладан дышит. Кроме этого имелся крупнейший оленеводческий совхоз «Герой труда». Сегодня его пытаются раскрутить снова, но оленей осталось мало, а еще меньше тех, кто хотел бы работать.

Арон заводит вездеход, принадлежавший некогда полярникам, и мы мчимся к его вагончику. Водительские права в этом поселке есть только у него, хотя различного рода сельхозтехника — тракторы, грузовики или мотоциклы — имеются у многих.

— Для чего ружья отнимаете?— интервьюирую его я.

— Завтра отдам, — отвечает Арон. — Если придут.

По мнению участкового, эскимосам и чукчам деньги вредны. Получив зарплату, они покупают самогон и съезжают с катушек.

— Дурные становятся, прямо в голову себе стреляют, понимаешь? Суицид называется. На Чукотке ба-альшой суицид. Поэтому я у них карабин забираю. Утром придешь — получи, дарагой.

— И что, кто-то не приходит?

— Много, брат, сам их ищу: на свой карабин, распишись! Устал я как мама быть. В магазине запретил им водку торговать. Так они самогон покупают. Тут королей самогонных, знаешь, сколько? Вай! Семь, наверно.

— Чукчи и эскимосы стали самогон варить?

— Нет, русские. Полярник, артельщик. Когда станции закрылись, он стал самогон варить. А что делать, брат? На Большую землю? Кто его ждет? А тут семья, гарнитур, шифоньер. Только работа нет. Поэтому самогон гнать. И продавать. Понимаешь?

Арон тормозит у своего вагончика — точно такого же, как у Акима.

— А почему люди в канадских коттеджах жить не хотят? — пытаю участкового.

— Когда шторм, даже маленький, он так дребезжит, что жизнь, вай, медным укрылась, кажется! Их собрали не так. Половину деталей украли, брат. Всю утварь в вагончике Арон Аветисян обклеил маленькими бумажками. На бумажках чужеземные выведенные ручкой слова. Так он учит английский.

— Контракт заканчивается, — поясняет он. — Уеду, надо английский знать.

— Далеко?

— В Югославия поеду, дарагой. Миротворцем.

Слава объясняет участковому, что страны Югославии давно нет и миротворцев в ней, в общем-то, тоже.

— Тогда Африка, — ничуть не смутившись, говорит Арон Аветисян. — Армения не могу, брат, я этот, как его, отщепенец.

Один участковый на три поселка — Уэлен, Иночун, Энурим — Арон Аветисян родом из добропорядочной армянской семьи. Отец — начальник большого ереванского гастронома, мать — заведующая стратегическим холодильником для нужд государства. Три брата занимают ведущие посты на железной дороге. Арон с детства любил читать, «отравился», говорит, «проклятым романтиком». Окончил техникум и махнул связистом на полярную станцию. Отец крепко осерчал. Слал сыну письма, которые начинались так: «Арон, дарагой, рад видеть тебя». Оканчивались письма тоже всегда одинаково: «Ты уехал, и мы плачем по тебе. Мама — три раза в день. Я — четыре. Братья — не переставая. Приезжай, Арон, дурная башка». Потом письма приходить перестали. Когда закрылась полярная станция, он подался в участковые.

— Уеду, — повторяет Арон. — Холодно тут. Ученые говорят: глобальное потепление. Пусть сюда едет, на Чукотка. А я — в Африка.

Полярный день никак не заканчивался, айсберги уплыли куда-то всей своей большой стаей. Размытое двумя океанами солнце прокладывало на воде тусклую дорожку в Америку.

О китах и людях

На косе, уходящей в пролив, заметно волнение. Женщины, дети, старики, собаки и бакланы провожают артель из семи вельботов на китовую охоту. Мы стоим поодаль. Лодки хоть и с мощными японскими моторами, но долго не исчезают из виду. Они качаются над нашими головами черными точками. Океан как будто касается неба. Но почему-то не проливается. Люди расходятся. На берегу остается лишь эскимос Витя Хагдаев. Он дежурный по трактору. Если охота будет удачной, Витя подцепит кита за хвост и вытащит своим «Кировцем» на берег.

Часы тянутся в ожидании, и мы уговариваем Витю, пока не вернулись охотники, прокатить нас по студеному морю. Вельбот взбирается на бугры волн цвета фашистской шинели и потом натужно, с ревом падает вниз. У недействующего маяка-памятника на мысе Дежнева Витя делает разворот. Мы сидим плечом к плечу с биологом Олей. Она изучает птичьи базары и жизнь тутошних насекомых.

— Дежнев почти на сто лет раньше Беринга открыл этот пролив, — преодолевая шум винта, кричит мне в ухо Оля.

— Чего же он именем Беринга тогда называется? — наклоняюсь я к ней.

— Ну Дежнев открыл себе и открыл, думал, про это весь мир узнает. А Беринг, что называется, подсуетился, сам лично доклад в географическое общество отнес.

Ее висок пахнет лугами после дождей. Брызги застилают глаза. Губы соленые. На обратном пути Витя завозит нас «во вчера». Машет руками, показывает на часы, мол, здесь другое совсем число. И мы глазами хлопаем, дураки дураками.

— Киты! — глушит мотор Витя.

И точно! На фоне ледяных, синих, ужасающих волн далеко-далеко две блестки. И вдруг совсем рядом выныривают, запускают в небо фонтаны, танцуют, что ли?

— Ё-маё, — ликует Слава, пытается фотографировать, но болтанка такая, что он едва не вываливается за борт.

Огромные млекопитающие трутся друг об дружку, как вчерашние айсберги, хороводят. Нас относит, Витя запускает мотор с пятой попытки. Очумевшие, все молчат. Медленно причаливаем. По полосе отлива бежит навстречу большой лохматый пес. Приседает, крутится юлой, радуется.

— Иногда кит уносит лодку охотника далеко, — почему-то говорит Витя. — Или под воду.

— То есть, ты хочешь сказать, что это честная дуэль? — соображает Слава.

— Да, — машет тот свалявшейся шевелюрой.

— Если далеко, людей о скалы бьет, там берег крутой.

— Часто?

— Да. Некоторые выживают, идут, идут, приходят, а их гонят… Раньше убивали.

— Отчего же? Люди ведь спаслись, домой вернулись, — раскручивает его Слава.

— Не-е, — закуривает Витя. — Их кит забрал, они становятся тереками, отверженными. Настоящий охотник погиб, а это дух, злой дух ходит. Он за людьми охотится и может унести в злой мир.

— Дикий вы все-таки народ…

— Да-да, — машет опять головой Витя и улыбается широко, разухабисто. И рассказывает нам случай, который приключился с одним из здешних зверобоев. В 30-е годы на льдине унесло охотника Ульгуна. Люди похоронили его в своих мыслях. Двое малолетних детей остались сиротами, жена вдовой. А в 1992 году прилетела в Уэлен пожилая женщина из Канады. Сносно говорила по-чукотски, расспрашивала об охотнике Ульгуне. Нашли старейшину. Он вспомнил, что охотника унесло на льдине и он погиб, а дети его рано поумирали — жилось им бедно, трудно. Тут-то и выяснилось, что женщина из Канады — дочь погибшего охотника. Оказывается, тогда, в 30-е, льдину с охотником прибило к берегам Канады. Его подобрали местные инуиты (эскимосы), выходили. Поскольку возвращаться на родину зверобой не мог, он женился и жил себе, охотился. Только в сторону другого берега глядел часто, задумчиво.

Слава шастает по горловине косы, потом встает, раздвинув ноги циркулем, протягивает мыльницу.

— Щелкни меня вот оттуда, с воды. Одна нога в Ледовитом океане, другая — в Тихом. Чума. Все рядом. В башке моей каша.

В этот день кита не добыли.

Охотники приехали с черными лицами, погрузили в трактор снасти и поехали спать. Утром при том же скоплении публики, снова стали взбираться на синие горы волн.

Вечером опять весь поселок был в сборе. Добыча серого млекопитающего здесь не какая-нибудь мажористая прихоть. Вот уже три тысячи лет для аборигенов этих широт кит — первое большое парное мясо после долгой, шизофренической зимы. Иное мясо им не любо, да и не по карману. Во времена развитого социализма в магазин завозили продукты среднерусской необходимости. А также мыло. От мыла тело жителей покрывалось язвами, от мороженых кур их мутило, и они по несколько дней проводили в нужниках. Поэтому ежегодно для эскимосов чукотского полуострова и таких же аборигенов Аляски выделяется квота на добычу 15 серых китов.

Кит опутан веревками с оранжевыми буями, из боков торчат три старинных, с отполированными ручками, гарпуна. Хвост напоминает корму подводной лодки. Тракторист Витя вытаскивает огромного побежденного кита на берег.

Взрослые подсаживают детей на его горб. Они сперва таращат испуганно глаза, потом катаются, точно с горки, хохочут. Дальше за дело берутся мужики. Взгромождаются на кита и большими, точно секиры на длинных пиках, ножами, начинают разделывать. Самые смачные куски достаются старикам, отправляются в больницу, затем раздаются женщинам, детям, собакам.

Мы стоим со Славой в сторонке, наблюдаем. Охотники улыбаются, трындят простодушно что-то по-своему, жуют мантак с солью — порезанную на мелкие кусочки кожу кита. Потом все отправляются по домам, радостные и торжественные — вот и пришла весна. На распотрошенную спину зарятся какие-то громадные птицы, пикируют. Оставленный сторож шугает их длинной палкой, но как-то вяло — всем хватит.

Завтра кита разберут до конца. Мясо пойдет на засолку, усушку, маринад. Жир — на хозяйственные нужды и то же мыло. Из усов сделают настойки, кости пойдут на утварь — из позвонков выходят шикарные кресла и пр. Останется только череп. Витя зацепит его тросом к своему «Кировцу» и отволочет за поселок, где из таких громадных черепов получилось уже целое километровое кладбище. Будто динозавры жили тут и упокоились.

Про родину

— А чё же они, дурные, в этот пролив каждый год приходят. Ведь каждый же год получают гарпун в бок? — Слава роется в рюкзаке, выуживая бутылку, которую старик вернул ему обратно.

— Так родина тут, слышь, — говорит Аким, прорезая пузатому божку глаза. — Они в наших водах любятся, рожают. Потом возвращаются.

— Хорошенькая родина.

— Какая есть, — улыбается Аким, не отвлекаясь.

Вечернее небо с узорами перистых облаков как будто на выставку из Гжели привезли. Низкое солнце подсвечивает те самые черные сопки, служившие когда-то ориентиром путникам. Горбатый пригорок вблизи покрыт молодой травой и похож на гриву озорного жеребенка. Мы усаживаемся на нем и смотрим на поселок, китовое кладбище.

Где-то тарахтит моторка, вздымая клубы розовой пыли, мчит на вездеходе куда-то Арон, как и три тысячи лет назад в узеньком проливе встречаются два океана и равнодушно глядят на людей.

— Не спи, писака, — толкает в бок Слава. –Разливай давай. Помянем китов. Ну и людей.