— Начнем с самого профанного вопроса. Зачем издавать Шекспира в новом переводе, если у нас их и так достаточно?

— Да, есть такое расхожее мнение: для всякого текста может и должен существовать один идеальный перевод. Это, конечно, специфически российская ситуация, связанная с устройством советской культуры, с ее стремлением к унификации и ненавистью к разнообразию и конкуренции, с ее в конечном счете единственным заказчиком и потребителем — государством. И действительно, случаев с разными переводами одного и того же текста в советское время крайне мало, и, кстати, Шекспиру повезло здесь намного больше других.

Между тем такая «канонизация» перевода противоречит самой его природе. Идеальный перевод невозможен, единого способа перелагать на современный русский язык тексты, созданные на другом языке, в другой культуре, в другую эпоху, не существует и не может существовать. Перевод всегда остается попыткой, версией, зазор между ним и текстом оригинала абсолютно неизбежен, и у каждого нового перевода будет лишь своя конфигурация этого зазора. Это совершенно банальное утверждение: попробуйте купить на Amazon’e английскую «Анну Каренину», и вы придете в ужас от открывшихся возможностей — одновременно продается больше десяти разных переводов. Такая ситуация и является нормой.

— Как вообще получилось, что «Новое издательство» выпустило эту книжку?

— Алексей Цветков — постоянный автор «Нового издательства», мы выпустили три его поэтических сборника и книгу эссе, и, когда стали публи­коваться фрагменты его «Гамлета», я сразу же предложил печатать перевод у нас. Независимо от Цветкова за Шекспира взялся и Гандельсман. Стало ясно, что может получиться замечательная книга: два крупнейших современных поэта, две центральные трагедии Шекспира. Существенно, конечно, что сами переводы произвели на меня очень сильное впечатление. Я вовсе не знаток шекспировского языка, но, читая Гандельсмана и Цветкова, понимал, что имею дело с настоящей литературой. Разграничение оригинального литературного текста и переводного, написанных на одном языке, мне кажется несколько искусственным. Когда ты читаешь русский перевод, ты все-таки в первую очередь имеешь дело с событием русского языка, и, скажем, русская проза в послевоенные годы в первую очередь развивалась именно в рамках переводов. Таким событием, на мой взгляд, являются и переводы Гандельсмана и Цветкова. Ну и, конечно, важен для меня был и вызов, связанный с феноменом «канонического» перевода, — эту культурную модель хочется расшатать.

— А в структуре самого издания нет никакого вызова? Нет состязания между Гандельсманом и Цветковым?

— Да нет, хотя оба они живут в Нью-Йорке и дружат, за свои переводы они взялись, не сговариваясь, в ходе работы друг с другом не сверялись и руководствовались совершенно разными принципами, что мне, кстати, кажется большой удачей нашего издания. Гандельсман иногда далек от буквализма, но чрезвычайно внимателен к звукописи шекспировского текста и вообще к той его общей тональности, которую он сам находит в «Макбете». Перевод Цветкова более педантичен, но в отличие от известного перевода Лозинского не в ущерб собственно поэтическим качествам текста. Оба поэта разъясняют принципы своей работы в двух послесловиях, следующих за их переводами, и, конечно, их нужно оценивать исходя из этих координат. Кроме того, наше издание — двуязычное, слева идет английский текст, справа — текст перевода, и читатель волен в любой момент сравнить их самостоятельно. Состязаются ли Цветков и Гандельсман с другими переводчиками? Безусловно, иначе они не стали бы этим заниматься. Но тем не менее оба, как мне кажется, не мыслят свои переводы как последнюю вершину переводческого искусства, отменяющую достижения предшественников. Они ставят эту книгу на полку рядом с переводами Пастернака, Лозинского и других, и их не смущает, что на ней остается место для новых переводов, которые еще обязательно будут сделаны. Еще один не значит последний.

— Тем не менее, что выделяет эти переводы на фоне существующей традиции?

— Несмотря на различие в самих принципах, общие отличия от существующих переводов выделить нетрудно. Во-первых, устарел сам словарь переводчиков-предшественников. Литературный язык продолжает развиваться, и сегодня он уже отличается от языка времен Пастернака, слова переходят в соседние стилистические регистры, теряют важные оттенки значений, наконец, просто исчезают. Во-вторых, общая особенность переводов советского времени — искусственно суженый стилистический диапазон, в первую очередь за счет пласта «грубой» лексики, что особенно катастрофично именно в случае с Шекспиром, который ею активно пользовался. В-третьих, за прошедшие десятилетия изучение Шекспира, текстология и работа над комментарием продвинулись далеко вперед, и мы просто стали лучше понимать его тексты и особенности их устройства.

— Даже локальные в культурном отношении Пушкин и Гоголь многократно переводились на английский язык, не говоря уже о всемирно известных Толстом и Достоевском. Насколько у нас может быть востребована конкуренция переводов?

— Не вполне ясно, что значит «востребована». Мне, например, это кажется чрезвычайно важным не только в каком-то абстрактном общекультурном смысле, но и в совершенно конкретном: хочется это читать, и таких читателей, я думаю, не так мало. Другим — не кажется, и их, само собой, большинство. По счастью, за читателей уже давно никто не решает. Новые переводы так или иначе появляются, достижений не слишком много, но все они не остаются без придирчивого внимания критиков и читателей. Спрос на классику, конечно, невелик, но дело здесь уже не в переводах, а в культурной ситуации как таковой. Тем не менее, повторю, работа такого рода продолжается и, конечно, будет продолжаться. Недавно все обсуждали новый перевод «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, сделанный Максимом Немцовым. Удачным его не назовешь, но от этого материала можно отталкиваться, чтобы двигаться дальше, многим он дал хороший повод для размышлений о том, что может себе позволить переводчик, как переводить молодежный сленг и т.п. И это тоже очень важно, так как культура — это все-таки не перечень шедевров, а процесс с событиями разного масштаба, где неудачи часто так же важны, как и великие свершения.

— Шекспира не читают, как и остальную классику. Разве что по необходимости, как у нас Пушкина...

— Не читают, но, в общем, в этом нет ничего страшного. Я не уверен, что и в советское время классику читали как-то принципиально больше. А теперь книжный рынок резко вырос и стал конкурентным. Объемы и способы передачи и потребления информации сегодня множатся с какой-то беспрецедентной скоростью. Одновременно социальный статус «высокой» культуры девальвировался, а отвечающее за культурный канон школьное образование оказалось в глубоком кризисе. Культура стремительно меняется, и в этом нет ничего плохого: постоянная трансформация — это ее фундаментальное свойство. Кроме того, я думаю, книжный рынок в своем развитии все равно дойдет и до качественных изданий классики, просто в силу логики экспансии. Вот сейчас мы переживаем настоящий расцвет качественной детской книги, а еще недавно казалось, что многолетняя катастрофа в этой области стала необратимой. Буквально несколько лет назад была «обнаружена» и начала стремительно заполняться ниша качественного неакадемического нон-фикшн — умных биографий, разного рода научпопа и т.п. В общем, с классикой все будет хорошо.