В марте 1792-го Национальная Ассамблея утвердила способ казни, предложенный доктором Гильотеном и названный впоследствии его именем. Новинка обесславила республику, истребила ап-класс и, как утверждают сегодня, обезобразила нацию: красота обычно селектируется в высших слоях, а им всем отрубили голову.

Век Просвещения (числом осьмнадцатый) ознаменовался повсеместной верой в прогресс и чувства добрые. Где-то вдали брезжила химера совместного деятельного труда во благо и постепенного укрощения средневековой дичи. Прогресс пришел. Революция как конец истории, республика как венец общественного совершенства явили миру свое эгалитарное мурло. Девяносто третий год сказал имущему классу: поди-тка, попляши; надежды, чаянья, ум и красота горохом посыпались в специальную корзину из ивовых прутьев. Нечто не менее прогрессивное происходило в те годы в Америке малой кровью, но Америка была, что называется, далеко и неправда. При тогдашних скоростях и расстояниях в нее вполне можно было не верить — да и не верил никто.

Для российских постепенцев пожар оказался личной катастрофой. Историки (в первую голову Е.Н. Цимбаева в блестящем труде о Грибоедове) утверждают, что никогда прежде во дворянстве так не пили, так не играли и так бесповоротно не уходили в затвор, в деревню, к тетке, в глушь. Рушилась идеальная картина мира. Неведомый класс возмущенных горожан последовательно истреблял близкородственный и на одном французском языке взращенный класс землевладельцев. Впечатление от бунта подзащитных было сродни первой встрече аболиционистов с черным расизмом.

 На карте меж тем пришли в движение языки и сословия. Резко выросло качество общепита: оставшись без работы, барские повара пооткрывали народных харчевен с новым названием «ресторан».

Резко поднялись кондиции политического сыска: тираны усвоили урок. Хотя одноименная картина Давида с дохлым Маратом грозила возмездием как раз вождям плебса, традиционные властители тоже призадумались. Подскочило качество домашнего образования: беглый класс пробавлялся на чужбине уроками много более высокого уровня.

 Отрада русскому сердцу: за сто лет до нашего дворянского исхода еще одна из становых наций Европы выглядела взятой из милости промотавшейся побирушкой; зарабатывала в чужой земле чем придется, кичилась близостью к распятому двору и аплодировала иноземным вторжениям на родину (уничижительное «мусьи», чай, не с Наполеоном к нам пришло). Еще одна столкнулась с лютым гневом прессуемой черни. Все помнят, как на яростные эскапады Полины Гебль о русском варварстве и неандертальстве Даль в «Звезде пленительного счастья» поднял от бумаг глаза и молвил: «Гильотину, сударыня, насколько мне помнится, придумали не в Орле».

 Да-с, не в Орле. Россия на тот момент имела все основания почитать себя обителью гуманизма. Сечь секли, иногда и до смерти, но смертная казнь, иначе как за исключительные государственные преступления, была отменена и не применялась четверть века кряду; привилегированных сословий крепостнические перегибы не касались, а значит, в зачет не шли. Повешение пятерых декабристов сотрясло умы и нацию, выглядя верхом свирепства и бессердечия. Французы меж тем жгли под стать ВЧК, а потом еще порядочных корчили.

Именно вакханалия человекоубийства 93-го предвосхитила кошмары наполеоновских войн.

Просветительский культ естественной природы человека освободил и естественную наклонность к зверству; жизнь потеряла всякую ценность. Узаконенный грабеж и массовые расстрелы входили в обиход как раз тогда, с продвижением императорской армии на запад, юг и восток. А так все хорошо начиналось.

 Гильотина считалась особо человечным способом умерщвления, в сравнение не идущим с судорогами повешенных, четвертованиями и посажениями на кол. Быстрым и безболезненным. Чик… и ты уже на небесах.