Лукьяненко начал пятый «Дозор» — как обычно, выкладывая главы в свой ЖЖ. Аудитория его книг давно перестала быть только русскоязычной: на столе в его кабинете лежит свежий том «Лабиринта отражений» на немецком, где тиражи «Дозоров» почти сопоставимы с российскими. А с его литагентом в Лондоне ведет переговоры китайская кинокомпания, желающая перенести одну из книг русского фантаста на большой китайский экран.

фото: Наталья ЛЬВОВА— Сильно придется героев переделывать?

— Вообще-то, по рассказам, у них сейчас ситуация, во многом похожая на наши 90-е. Так что «Дозоры», например, на их душевное состояние вполне ложатся. Тот же набор социальных персонажей появился. Я с одним нашим товарищем общался, который в Китае живет. Он утверждает, что там возникли даже братки, копия наших 15-летней давности. Рассказывал занятный случай: перегородив подъезд гостиницы, останавливается БМВ — они в Китае не собираются, поэтому круто — и из него выходит крупный на вид «папа». Уходит по делам, оставив за рулем шестерку. Шестерка, естественно, не хочет двигаться с места, персонал гостиницы вокруг прыгает. Наш соотечественник, китайским владеющий неплохо, подошел к нему, вспомнив молодость, с той же интонацией, распальцовкой и теми же китайскими аналогами русских слов. Тот смотрит на него выпучив глаза: вроде гайцзин, варвар, и в то же время явно пацан, все по понятиям трет — в итоге не выдержал и газанул с места, забыв даже про своего босса. Персонал аплодирует… Так что если у меня герой китайцем станет — возможно, сильно изменять не придется ни его, ни окружение. Специфики национального восприятия книг я, к своему удивлению, не замечаю: китайские, английские и немецкие читатели в одних и тех же местах смеются, в одних и тех же задают вопросы.

— Ваш последний на сегодня роман «Непоседа» отличается от прежних «подростковых» ярко выраженной гуманностью. В «Рыцарях сорока островов» мальчишки друг друга рубили мечами, а герой «Мальчика и Тьмы» Данька устраивал бомбежку собственного города. А у Трикса — как-то без жертв все обходится. Вы стали добрее?

— Я предполагал вернуться к Даньке, но это оказалось достаточно сложно. Оказалось, надо отправиться лет на 15—20 назад и начать писать вновь с некоей юношеской кровожадностью. Но одно дело, когда ты в 20 лет пишешь про подростков и легко отправляешь их в любую схватку, убиваешь и так далее. А когда у тебя самого дети, и ты начинаешь писать...

— То тут уже Трикс появляется, на котором большими буквами написано, что ничего с ним не случится.

— Да, собственно. Книга с подростками в качестве героев получается уже другая. У меня же не специально так гуманно получилось — я дописал «Недотепу» до финала и вдруг понял, что никого так и не убил.

О НЕПОСЕДАХ И НЕДОТЕПАХ

фото: Наталья ЛЬВОВА— Вы недавно писали, что словом года стало «диалог».

— Мне кажется, да. Власть, пусть неуклюже, но начала прислушиваться к тому, что ей говорят «с мест» — даже на тему такого не слишком серьезного, раздутого события, как конфликт вокруг Химкинского леса. И был диалог на Манежной площади и после нее. Когда наряду с традиционным «это хулиганы, мы их всех накажем» начала появляться и более адекватная реакция.

Мне кажется, просто появилось поколение, которое решило начать диалог с властью. Оно совсем не похоже в этом на наше, достаточно циничное и утратившее веру. Наше поколение считает любой диалог с властью бессмысленным по определению. Причем это люди, которые ни в коем случае не являются оппозиционерами: они не против власти, они просто считают бессмысленным говорить со стеной. Они не против самого существования стены и привыкли к тому, что ее можно подкопать и перелезть — но не пытаются ее проломить. Ну а сейчас появилось поколение, которое считает, что с этой стенкой очень даже можно поговорить, что можно в ней где-то калитку проделать. Манежная площадь, как мне кажется, — это именно диалог: неумелый, растерянный — но, кстати, без жертв и без особого насилия. На Западе это все проходит куда жестче.

— Но на Западе и диалога не происходит. Протестовали английские студенты против трехкратного роста платы за обучение — и чего добились?

— Ну, там у них и масштаб-то протестов был невелик. Я как раз в это время (декабрь 2010) находился в Лондоне с семьей. Мне взволнованная мама звонит и спрашивает: «Как там у вас, вы в порядке? А то, я слышала, бунты идут по городу...» Я отвечаю: «Не знаю. Мы весь день ездили по Лондону, гуляли, водили детей в детский мир, ничего и никого не видели». Там так принято — вот стоят студенты, протестуют. Вот стоит полиция, и ровно во столько-то она начнет этих студентов колотить. Все происходит очень цивилизованно, в рамках традиций.

— Этому поколению, которое вышло говорить с властью в Москве, сейчас примерно двадцать. Еще несколько лет — и сами во власть пойдут…

— Вопрос только в том, как. Если вхождение во власть будет идти по принципу, который у нас с советских времен сохранился (пойти в комсомол, послушать старших товарищей, произвести необходимые телодвижения и начать восхождение по карьерной лестнице), то ни к чему хорошему это не приведет. Потому что лифт этот в какой-то степени еще работает, и среди поколения, которое чуть старше нынешнего, протестного, процент приспособленцев достаточно большой. И их не очень приятно наблюдать.

Пойдет ли «поколение Манежной» по их стопам, не знаю. И в какой форме они будут входить во власть, и как будут управлять — тоже. Здесь можно прибегнуть к образу: сказать, что у страны был коллективный Моисей, который водит ее уже 20 лет по пустыне. Если страна будет жива еще спустя 20 лет, можно будет сказать, что родилось новое поколение, и оценить его.

— А что, может не дожить?

— Нашими общими стараниями. Ведь один распад мы уже пережили. Страна была единой, что бы там ни говорили — но распалась. Я не могу исключить подобные варианты для России. И пусковой механизм распада может быть любым — от каких-то экономических событий до третьей кавказской войны, которая, на мой взгляд, возможна. Ведь на самом деле некая необходимость полицейской операции там существует перманентно.

— Говоря о времени распада и беспредела: сейчас в моду явно входит ностальгия по вольным 90-м. У вас как?

— У меня нет. Я понимаю, что небо было голубее, трава зеленее, а сам я на 15 лет моложе, — но, по-моему, более бессмысленного и жестокого времени в нашей жизни не было. Хотя тех, кто помнит из 90-х некое ощущение свободы, я понимаю. С бандитами тогда было, как сегодня с фээсбэшниками, — как сегодня говорят «у меня есть знакомый фээсбэшник», так тогда говорили «у меня есть бандит знакомый». И, может быть, дело именно в том, что бандитами тогда становились легче, чем сегодня фээсбэшниками. Тоже своего рода социальный лифт, и он был более демократичным. Я читал недавно рассуждение о том, что в 90-х бандитизм выступал даже в каком-то смысле сплачивающим фактором, поскольку был в том числе и межнационален. Сейчас этого сплачивающего фактора нет.

— А блогосфера? Ее сейчас принято рассматривать как эрзац гражданского общества.

— Ну да, как за неимением туалетной приходится использовать наждачную. Во-первых, за последние два года блогосфера сильно расслоилась. Есть блогосфера для скучающих офисных работников, есть блогосфера аналитическая. Выкристаллизовались кружки по интересам, которые во многом не пересекаются. Я бы сказал, такой симулякр кухонь. Инструментом гражданского общества она так и не стала. Паровоз, пар которого уходит в свисток.
Правда, это за исключением событий последних месяцев, когда Интернет выступил коммуникативным средством мало связанных между собой людей, которые выступили скоординированно. Несмотря на то что у них не было управляющего центра. Несмотря на массу конспирологических теорий о том, что Манежную подготавливали, мне кажется, все-таки произошел стихийный взрыв. Но это, пожалуй, единственный пример.

Все остальные события блогосферы — на уровне «произошло политическое событие, давайте дружно выскажемся», или «заболел ребенок, помогите собрать деньги». Но это уже либо просто болтовня, либо удовлетворение так называемого нетерпения сердца — желания совершить добрый поступок и спокойно лечь спать.

— Кстати, по количеству и качеству реакции в Сети недавний теракт в Домодедово сильно уступил снежной блокаде Шереметьево в декабре. Это фатализм или гипериндивидуализм — «не меня взорвали, ну и ладно, а вот дискомфорта не потерплю»?

— Фатализм, боюсь. Помню, какая была реакция на взрывы домов десять лет назад — она была совершенно другая, паническая, смешанная с желанием что-то, не важно что, срочно делать. Группы инициативных граждан бегали по подвалам и по магазинам, проверяя, что там у них в мешках… А сейчас, кажется, выработалось определенное спокойствие, как у израильтян. Понимание, что от воплей и паники ничего не изменится. Может быть, это и положительное явление. С другой стороны, у наших соотечественников, оказавшихся в других странах в трагический момент, реакция похожая. Из Туниса, как мы помним, никто улетать не хотел, потому что «столько еще не доедено, зачем нас выдернули». Или как после цунами было на Бали — все оттуда валят, а наши остаются и недоумевают: чего паниковать? Цунами-то уже прошло. Трупы уже выловили из моря, можно опять купаться...

О НЕДОЛЕТАХ

фото: Наталья ЛЬВОВА— В этом году нас один неоднозначный юбилей ждет: исполнится 50 лет полету Гагарина. С учетом наших космических достижений дата по-прежнему радостная?

— Скорее нет, на самом деле. Для моего поколения этот полет был еще недавним событием — мы питались восторгом родителей, рассказывавших нам, как они узнали про выход человека в космос. Это было живое. Сейчас, для нынешних молодых, эти эмоции ушли в прошлое — и живут где-то там, в прошлом, рядом с Великой Отечественной. Ну, слетали. Хорошо, наверное. Но там, в космосе, нет осьминогов, по которым можно стрелять. И синих женщин из «Аватара» с хвостами нет. Скучно там…

Конечно, развитие медиатехнологий сильно подкосило интерес к космической экспансии. Раньше, прочитав книгу, человек мог сидеть и грезить о том, как он попадет в космос наяву. А сейчас он практически наяву может всю Галактику завоевать, не вставая из-за компьютера. А когда будет интерактивное кино?

Мы теряем очень важный момент — желание лично поучаствовать в процессе. Нельзя сказать, что это фатально: появятся технологии — найдутся и те, кто захочет лететь. Но дело в том, что, чтобы технологии появились, их надо развивать, а это тоже зависит от общественного настроения. Образцы ядерных ракетных двигателей существуют с 1950-х, и они могли использоваться в 1980-е — 1990-е. Но оказалось не до них…

В конце концов, есть в фантастике и такой разработанный сценарий конца человечества, как тихое погружение в виртуальность — я сам о таком варианте писал в «Императорах иллюзий». Об уходе людей в идеальные миры, идеально обустроенные под конкретного пользователя. Тогда никакой, конечно, звездной экспансии не будет.

— А инстинкта реальности у человека разве нет? Или «чувства лажи», которое отторгало бы искусственный мир?

— Думаю, все-таки нет. Я когда-то баловался гипнозом — это было игрой в рамках клуба любителей фантастики. Было забавно — и тем, кто в этом участвовал, и тем, кто наблюдал. В состоянии гипноза человек воспринимает тот мир, где он есть, как вполне адекватный: люди путешествовали, сражались... Так вот, у нас был любопытный опыт по пост-внушению: «Сейчас ты проснешься и сделаешь то-то». Так вот, мы наблюдали, как сознание уже бодрствующего человека ищет способы реализовать приказ, полученный под гипнозом. Если приказать ему после выхода встать и зажечь свет, он это сделает легко: ему покажется, что что-то темновато стало. Ну а я приказал одному нашему участнику после выхода из транса встать, подойти к другому и поцеловать его в лоб.

Получилось интересно. Человек проснулся, сидит — и вдруг начинает смотреть на этого парня (все вокруг, зная о том, что должно произойти, прыскают в кулаки). Смотрит долго, потом вдруг говорит: «Ты не болен? Что-то бледно выглядишь». «Да нет, все в порядке», — отвечает тот. «А по-моему, у тебя температура. Дай проверю». Подошел и прикоснулся губами ко лбу, как бы меряя температуру. Выкрутился. И при этом он не воспринимал внушенный приказ как нечто чуждое, внешнее. Был уверен, что ему в самом деле товарищ больным показался.

Так что на «инстинкт реальности» для виртуализированного поколения, утратившего любопытство, я бы особенно рассчитывать не стал.

— Насколько этот «кризис любопытства» преодолим воздействием масс-культуры? Вы как-то говорили, что масскульт в России следует модернизировать под социальные задачи…

— В Америке, у меня сложилось впечатление, это пытаются как-то делать на полугосударственном уровне, влияя через Голливуд. Пытаются вызвать интерес к науке, и к космосу в том числе. Немного привирая, конечно. Вся эта кампания с кинофильмами про астероидные атаки — она в общем сыграла на повышение бюджета НАСА. Люди увидят, как Брюс Уиллис взрывает астероид — и поймут, что от космических кораблей польза есть.

Вообще почему сейчас все говорят о том, что надо организовать полет на Марс? И США, и Китай, и даже у нас, в России? Потому что такой полет, несмотря на всю его сложность и затратность для земной экономики, может нам очень много дать. Причем мы сейчас даже не можем прогнозировать, что именно. Можно такую аналогию привести: и перед выходом в ближний космос было непонятно, как его можно будет использовать. Что нам дадут искусственные спутники Земли? Разве что для космической фотосъемки, для разведки пригодятся. Сегодня это процветающая и доходная отрасль. Оказалось, что в космосе много такого, без чего мы не можем представить свою жизнь.

Сейчас важно сформулировать позитивное отношение к экспансии — к экспедиции на Марс, к запуску зонда к другой звезде. Но для этого должно быть некое всемирное настроение. И оно не должно сопровождаться воплями о том, что в Африке дети голодают, и нечего деньги тратить непонятно на что.

— С Голливудом понятно. А с нами?

— У нас проблема масс-культуры в другом. У нас не совсем понятно, что государству требуется и какие направления надо поддерживать. У нас цели, государственной идеи как таковой и нет, я об этом часто пишу. Собственно говоря, цель государства — обеспечить достойную жизнь своим гражданам. Но у нас получается, что каждый должен добиваться этой цели в одиночку. В итоге ничего кроме дикого социального расслоения от этого не происходит. Мне кажется, цель государства должна быть менее «материальной» — чтобы не возникали идеи вроде того, что студентов надо стипендии лишить.

О НЕДОУТОПИЯХ

фото: Наталья ЛЬВОВА— К вам власть никогда с просьбой выработать национальную идею не обращалась?

— Никогда и ни по какому поводу. Сказать честно, я этому рад.

— А читатели?

— Читатели постоянно. Все пишут — идею надо какую-то. Что ж вы, автор, не даете нам картину светлого будущего, не даете понять, как надо жить?

Все это, по-моему, несколько смешно. Придумать можно любое, самое благостное общество. Я сам в нескольких книгах изобразил довольно благостное общество — взять тот же «Спектр». Но там утопия и возрождение России прошли по «реалистическому сценарию» из анекдота: прилетели инопланетяне и все наладили. А вот что касается более реалистического варианта — то вот есть последняя книга патриарха нашей фантастики Сергея Снегова, написанная уже в 90-х. Называется «Диктатор». Понятно, что методы, которые описаны в этом романе, многим не понравятся. Хотя кто знает? Проблема в том, что создавать любую реалистическую утопию сегодня немножко стремно. Все пути к ней оказываются с применением таких методов, каких сами авторы бы не хотели: подавление свободы, демократии и так далее.

Есть «Выбраковка» Олега Дивова. Он там описывает общество, где Россия возрождается посредством своеобразных «эскадронов смерти», которые сначала зачищают общество, а потом ликвидируются сами. Но в какой-то момент Олег, как мне кажется, сам испугался того, что он пишет, — потому что вся картина, несмотря на мрачность, получалась довольно привлекательной для массового читателя. Поэтому он туда ввел несколько эпизодов, совершенно выбивающихся из общей логики: например, там отправляют в лагеря больных детей. Он туда сознательно ввел моменты, которые эту, созданную им, структуру показывали в самом дурном свете. В противном случае получалась чистая апология террора.

Ну а нынешние утопии, которые возникают, делятся на три категории. Первая: появляется великий герой, он же царь. Всех сплачивает. Народ перестает пить-курить-материться. И всего достигает.

Второй тип утопий — апокалиптический, сейчас в огромном количестве появляются: наступает Всемирная Ж… — везде, в том числе и у нас. А потом все хорошие собираются и убивают всех плохих, причем почему-то лучше всего это самоочищение проходит в России. И мы снова первые в мире. На мой взгляд, это вариант «вот когда у соседей коровы передохнут, тогда и я свою заведу».
Третий тип — это ретроутопии, полные сожаления об утраченном. Тоже огромный поток идет историй о «попаданцах»: обычный инженер провалился в прошлое, попал в ставку товарища Сталина или еще раньше, в царскую Россию. Разработал там оружие, снял безвольного царя, поставил на его место приличного — и всем показал.

— Так что же тогда в современном понимании антиутопия?

— Антиутопию сегодня писать вообще довольно смешно. Вспомним: это был киберпанковский мир, где всем заправляют корпорации, очень развиты электронные сети и человеческая жизнь мало чего стоит. Вам не кажется, что мы уже живем в этом мире? В мягкой форме, так сказать, он вполне реализовался в современности.

СОЦИАЛЬНЫЙ ЛИФТ ВНИЗ КАК ИННОВАЦИЯ

— Тем не менее, свои утопии в каждом десятилетии были. Была утопия 90-х, была утопия нулевых. Как может выглядеть утопия 2010-х?

— Надо, во-первых, запустить нормально «социальные лифты». Причем в обе стороны. Про лифты вверх сейчас все говорят, а про то, что они и вниз должны исправно работать, обычно забывают. Вниз лифты работают плохо, мы это видим. Вот, например, уволил сейчас президент из-за Домодедово крупного милицейского начальника. Так вот: я почти убежден, что он после лишения поста не окажется на должности начальника районного отделения. Скорее всего, после каких-то пертурбаций он окажется опять на более-менее равнозначной должности и в том же аппарате МВД.

Есть, конечно, и сейчас исключения, — но это когда человек открыто начинает конфликтовать с властью. Как пример можно привести того же Лужкова. Согласись он уйти добровольно — занимал бы сейчас какой-нибудь звучный и ничего не значащий пост в мэрии, председатель совета мудрецов, или посол в Австрии. И жил бы в Австрии. А это лифт скорее вбок, чем вниз.

Потом — в России есть два совершенно четких и понятных национальных проекта, которые надо было бы развивать в первую очередь. Для того чтобы вся нация втягивалась в работу, нужно ее вовлекать в две основные проблемы: это, во-первых, дороги, а во-вторых, как ни странно, не дураки, а дома. В стране огромный недостаток жилья. Строительство жилья в массовом масштабе, если бы оно было развернуто, вовлекло бы заново в жизнь массу людей. Человек, у которого дом есть, никуда не уедет. Он будет дорожить стабильностью и порядком. Это двадцатилетнему парню, у которого своего дома нет и который живет с родителями, ничего не страшно, ему нечего терять. А человек, у которого есть дом, будет бояться, что он сгорит. И начнет покупать туда стройматериалы, и ткани, и мебель, и автомобиль тот же купит.

И будут застроены пригороды, и это вытянет всю экономику в глобальном виде — и появятся деньги и на здравоохранение, и на нанотехнологии, и на космонавтику.

— И кто эти национальные проекты будет разворачивать — на фоне ваших же рассуждений о государстве без идеи?

— Тут опять вспоминаются коллеги. Сегодня у нас все еще сохранилась социальная фантастика — Евгений Лукин, Вячеслав Рыбаков. Так вот: если раньше она пыталась бичевать общественные пороки и через это искать выход, то сейчас у Рыбакова, к примеру, возрождение России происходит следующим путем. Заработавшие очень много денег олигархи втайне мечтают о Мире Полдня, о покорении космоса — и сами, в частном порядке, в компании внезапно обнаружившихся в лице чиновников и силовиков единомышленников, строят частные космодромы, двигают науку, возрождают Родину… Вот такой итог. Все, на что авторы нашей социальной фантастики сейчас уповают, — это добрая воля и частная инициатива отдельных людей. Ожидание это, по-моему, примерно того же уровня, как если бы Абрамович вместо постройки очередной яхты построил бы несколько военных кораблей для ВМФ России.

— Кстати, почему он этого не делает?

— Ну, есть и такой пример. Во всяком случае, по-моему, близкий. Правда, не Абрамович, но Михаил Прохоров утверждает, что на следующий год он запустит производство народного «ё-мобиля», который будет отвечать всем мировым стандартам и будет стоить каких-то небольших денег. Если он это в самом деле сделает, то это по нынешним временам вполне сойдет за космический корабль или «Мистраль», купленный на собственные средства. Даже больше скажу: без полета на Луну мы еще немного проживем, а без собственного автопрома будет нам достаточно плохо.

Кстати, занятно на это реагирует любимая наша блогосфера: у людей явно происходит разрыв шаблона. Если бы о подобных планах заявило наше государство, все бы спокойно пропустили мимо ушей: государству веры нет. А тут вроде и человек серьезный, миллиардер — и в то же время такое заявляет: возродить российский автопром. Мысль о том, что Прохоров может не врать, что искренне хочет наладить выпуск таких машин, никому в голову не приходит. Поэтому сразу вопрос: где он всех кидает? И начинаются рассуждения о том, что и автомобилей будет мало, и стоить они будут совсем другие деньги... А этот план, между тем, достаточно утопичный — в хорошем смысле — фактор.