Куравлев за двести ролей сыграл все разновидности русского характера, всю подноготную. Затейник. Балабол. Жмот. Жи-и-иних. Гуляка. Резонер. Идеалист. Отец-молодец. Непутевый дядя.

Вероятно, из басенных образов ему был бы ближе всего Заяц, наш заяц — хвастун, куролес и любитель повоспитывать. Причем написанный непременно через «е». Он даже один раз исполнил Фрица Одноглазого — тоже сугубо русский характер из дворовых игр. И настоящего Хачикяна играл тоже он — в «Мимино»: «Такие, как вы, позорят республику!» От восторженного остолбенения вся страна выучила слово «эндокринолог».

В русской истории Куравлев был всегда, от азов. Пускал в пляс двор царя Ивана Васильевича и слал кляузу в Петербург на экспедицию Беринга. Сватал барышню-крестьянку и оборонял Болгарию от осман. Благоволил Левше и первому пролетарскому джазу. Воспитывал юнкера Толстого и отбивал город у белых, горюя из хозяйственных побуждений, что опять стекла бьются. Дважды бурил в Африке нефть. Играл с фашистами легендарный «матч смерти» в составе плененного киевского «Динамо». Один за всех принимал капитуляцию рейха: помните старлея-связиста, что пришел в бункер фюрера прямой провод ставить? Спросил у Геббельса, где у них туалет.

В мирной жизни много сватался, много разводился, много пел трезвым и не очень, гонял браконьеров, изобретал сноповязалку, нарушал правила игры на бильярде и не подпускал общественность к оголенному проводу. Как писано о нем в энциклопедии: «Помимо прочего, сыграл бессчетное количество всяких Кашкиных». Кашкиными звались братья-близнецы из «Ты — мне, я — тебе».

Впрочем, такую фамилию могла носить половина его героев. В «Операции «Трест» он играл чекиста Сыроежкина. В других был Каретников, Канарейкин, Калабушкин и Молодцов.

Уже здесь ощутимо эмблемное для Куравлева сочетание пройдохи и инженю — масок, мало привлекательных по отдельности, но крайне симпатичных вместе. В Пашке Колокольникове по младости и веселой дурости больше наива, но видно, как ему хочется соленого форса бывалого шоферюги. Из рецидивиста Бисяева, больше известного под именем Копченый, прет блатной кураж, но при изъятии неправедным трудом нажитых дензнаков он со своей губой-оттопыркой — ну чистый балбес-десятиклассник у директора. Шура Балаганов.

Пика это марочное двуличие достигло в Афоне Борщеве, лучшей куравлевской роли, где он совсем ухватил за хвост национальное чувство — экзистенциальную маету полугородского придурка. Персонаж, на которого больше всего злился Шукшин и о котором, вероятно, охотно снял бы фильм сам, именно с Куравлевым. Считается, что Василий Макарович был полон фобий к городу, — не так. Во всех его рассказах основной объект злой страсти — недавние деревенские беглецы, напустившие городского фасону. Таких в 1975-м, в момент выхода «Афони» и смерти Шукшина, в стране было ровно треть — и все они разом пошли на фильм Данелии, перекрыв показатели всех его прочих фильмов аж в три раза. Через год сорокалетний Куравлев стал народным России, в каковом звании и остался. К 91-му до народного СССР не дорос, а там и звание отменили вместе с СССРом.

Новое кино стало заново изобретать задушевного простягу — и упростило его до полной одноклеточности, утробного рыка и двухтрех слов-прибауток. Наивная куравлевская жуковатость больше подходила лубочным начальникам, да и возраст подоспел — так совслуж, которого он много играл в ранние 80-е, выбился в генералы. Впрочем, поскольку современные киноработники знают про генералов столько же, сколько про блатяг, работяг, врачей и прочих героев современности, Куравлев особо не напрягается — то брови вскинет недоуменно, то губу оттопырит: эту его мимику знают и любят, а больше производителям ничего и не надо.

Заковыристое искривление пространства, которое так заботило лучших его персонажей, сегодня не в чести. Обычай правит миром — лирическому герою Куравлева чуждый. Собирательный образ гражданина, который хватал за хвост жар-птицу Ахмадулину, отбивался от мертвой панночки, бегал из тюрьмы за месяц до конца срока и лез в чужой карман, имея в собственном 50 тысяч, сегодня априорно скучает. Остается перелистывать послужной альбом и греть себя знанием: ЭТО ВСЕ — не напрасно было.