За стеклом кассы автовокзала — реклама: прямо здесь можно заказать овальные таблички с фото на могильные памятники.

Войти в кишки

В течение одного — прошлого — года писатель двенадцать раз посетил один российский город, не слишком маленький и не очень большой. Приезжал непременно каждый месяц. Каждый раз на два-три дня, а то и всего на день. Задача, поставленная писателем перед собой, обнародована в первых строках текста: ходить по городу, ездить по городу, смотреть на город. Пройти и проехать его весь из конца в конец множество раз. «Чтобы город стал как родной. Чтобы пропитаться городом. Чтобы город вошел в печенки».

Почему в печенки, несколько раз спрашивает сам себя Данилов. Почему не в селезенку, не в горло, не в кишки? «Вошел в кишки» — звучит солидно, с шелестом. Русский народ почему-то избрал для этой идиомы печенки, да еще и во множественном числе.

У меня к этой фразе другой вопрос. Весы, на одной чаше которых жалкие двадцать с небольшим дней, а на другой — пропитаться городом», кажутся мне испорченными. Как можно «пропитаться городом» даже и за несколько лет, что за наглая цель сделать это за двенадцать отгулов! Печенки — это целая жизнь, хотя бы полжизни, писк из окна роддома, драка за старой эстрадой, часы пик по дороге на работу и с работы, первая сигарета за гаражами, первая рюмка за гаражами, первый косяк за гаражами, первый поцелуй за другими гаражами, отдельная папка в архиве с инвитейшн на похороны и свадьбы.

Автор этой статьи странной сделал привычкой жить в разных городах. Совсем недавно я вернулся после десятилетнего отсутствия в Москву, в которой перед этим тоже прожил лет примерно десять. Так вот, я хожу сейчас по своему району и не узнаю детских площадок (как раз их могли поменять), изгибов переулков (а казалось, что тут можно прямо), расстояний (неужели «мои двадцать минут пешком» до Белорусского вокзала когда-то имели астрономический смысл, а на самом-то деле — пятьдесят), пустырей (воткнули какой-то глупый дом). Вот угол, на котором я в середине девяностых имел душераздирающую встречу… Встать аккурат на этом углу, помедитировать, постараться ощутить что-то, вернуться в былую эмоцию… Дудки! Пространство — вещь столь же безразличная к человеку, как и время. Какое там — «город вошел в печенки». Самому бы в его печенки войти.

В Екатеринбурге сейчас «живет и работает» Тимофей Радя — самый известный в мире русский стрит-артист. Наиболее известная его работа — мост, опоры которого раскрашены под костяшки домино. Мост не один год носил этот наряд, фотографии обошли каталоги и сайты, а когда спрашиваешь свердловчан (так зовут жителей Екатеринбурга), видали ли они раскрашенный мост, знают ли о нем вообще, — слышал, в лучшем случае, каждый десятый. А это речь о громадном объекте в центре города!

Город — очень большая вещь. Даже мост — мост в четыре полосы, с трамваем и фонарями — в нем как самая маленькая щепочка, нанощепочка в глазу мегациклопа. Или что в глазу бывает: сучок, соринка, соломинка — здесь русский народ согласен на варианты.

Улица называлась

В книжке «Описание города» мы не найдем исторических экскурсов, адресов ресторанов и бутиков (бутики ведь везде есть, если это не африканский аул, да?), биографий знаменитых аборигенов, перечня шедевров из местной художественной галереи. Даже названий улиц и площадей.

То есть названия встречаются, но выглядят так:

— Главная улица (вернее, проспект) описываемого города названа именем очень известного человека, который в своей жизни совершил дикое количество немыслимых, почти непредставимых злодейств…

Или аллея, названная в честь участников неофициальных воинских формирований. Станция, названная в честь стороны света. Футбольная команда, названная в честь одного из направлений в искусстве. В «Школе для дураков» Саши Соколова было еще отстраненнее — «Река называлась».

Описание города принципиально безэмоционально, если не сказать невыразительно. «Надо немного поспать, а уже потом приняться за изучение города с целью его последующего описания». Изучение состоит в хождении по улицам (во дворы авторгерой сначала не заглядывает, но ближе к концу начинает заглядывать, испытывая, видимо, некий дефицит объекта). Иногда герой останавливается или присаживается на скамейку. Часто садится в общественный транспорт: такси, электрички, маршрутки — на каждой странице. Ходит, стоит, заглядывает, то есть проделывает некую несомненную физическую работу.

Описаны вещи подчеркнуто повседневные, родовые черты преобладают над индивидуальными. «На дне оврага стоит небольшая покосившаяся избушка, участок вокруг избушки огорожен покосившимся забором, забор частично взбирается на крутой склон оврага…» — и так далее, кошка за Жучку, мышка за кошку… «Какие-то строения. Не промышленные и не жилые. Может быть, складские». В следующей фразе снова будут заборы. «Все тает, кругом валяется грязный почерневший снег, кое-где сменяющийся коричневой земляной жижей». Это состояние природы знакомо нам и по опыту жизни в других городах. Практически в любых, если мы говорим о России. На карте обнаружен интересный сегмент: аллея, сквер, три улицы лучами, очень хочется там побывать. Прибыли: вновь описывается последовательность чередования земли и асфальта.

Лишь очень изредка брызнет в глаза крупный план. Вот ловко застигнутая сцена: человек, замкнутый в рекламную фигуру Айболита, говорит по мобильному телефону: рука с трубкой просунута между двумя головами, бутафорской и настоящей.

Насыщенный кадр, но мимолетный, а дальше снова: «Здесь много суетящихся живых существ и неодушевленных предметов», «Клумба — круглый участок земли, из середины которого торчит древесный пенек».

Номер 47

Место, где стоял дом, в котором жил выдающийся русский писатель, представляет собой просто пустое место, огороженное железным забором. Дом — по улице, названной в честь одного из месяцев,— имел номер 47, а теперь вот ничего не осталось. Во второй приезд, в феврале, Данилов обнаруживает, что забор вокруг небольшого фрагмента каменной стены пропал. Опасается, как бы чего не вышло. Но и в марте, и в июне, и в ноябре фрагмент стены на месте. Просто убрали забор и ничего строить не собрались.

В июле описана яма посреди этого участка. Квадратная яма метра два глубиной, с плоским бетонным дном, в центре – куча сухих древесных веток.

А смысл?

Данилов выдвигается на разные (важно, что разные) литературные премии (см. досье), его книги издаются большими издательствами (то есть можно купить не только в интеллектуальных лавках, но и в простом сетевом книжном), у него неплохая пресса –— следовательно, описание ямы имеет смысл. Но какой?

Вот я прочел книжку с удовольствием, как бы теперь объяснить, почему. Книжки вообще бывают очень разные. Одну читаешь, чтобы почерпнуть информацию (обычный путеводитель, чтобы далеко не ходить). Другую читаешь, сопереживаешь коллизиям героев, как же они выберутся из злой ситуации, в которую их загнал автор. Третью открываешь ради упоения фразой. Есть книжки, в которых основным смыслом является описание практики. Таковы приключения кастанедовского дона Хуана, например. Ну или справочник по йоге, которой, кстати, Дмитрий Данилов, как написано в интернете, когда-то увлекался.

«Описание города» — это описание духовной практики, которая, как и всякая духовная практика, имеет физическую проекцию на грешную землю. Герой просто ходит по городу. «Если все равно, куда идти, и если при этом можно пойти направо или налево, надо, конечно, идти направо». Но почему «конечно»? Я тоже всегда стараюсь идти направо, поворачивать направо, обходить кварталы с правой стороны. Я не вкладываю в это религиозного или еще какого-то содержания, нет, просто ноги так несут… и трудно что-то с собой поделать.

В Москве, как мне уже рассказали, модно теперь стоять двадцать минут в день босиком на земле… ну или на снегу, если нет земли на улице в соответствующее время года. А еще новый тренд — медленная ходьба, когда поднимаешь-ставишь ногу, как в замедленной съемке, и даже еще медленнее, и даже еще… Оно, наверное, полезно для здоровья, но главная причина — этого просит душа.

Ритуальный центр

На пути лирического героя — вскоре после рынка и автовокзала, подле кладбища — встречается ритуальный центр «Ангел». Данилов размышляет, что ритуальный центр — это вообще-то место, где можно заказать разные ритуалы: Дурга-пуджу, заклание тельца, сооружение мандалы… В «Ангеле» же только хоронят, и непонятно, почему просто «ритуал»… Почему без дополнения «похоронный». Ритуалы ведь тоже разные, как и книги.

Ходить, ходить по незнакомым — а вот уже немножко знакомым, а вот уже, надо же, привычным, так что замечено, что киоск с мороженым переехал на пять метров к востоку — улицам, аллеям и площадям. Ты заметил, что киоск переехал, совершенно, казалось бы, бессмысленное знание, но духи местности, демоны пространства заметили, что ты заметил… и им приятно, что ли.

«Главное — происходит процесс перемещения в пространстве». Еще больше, чем бродить, герой Данилова любит пользоваться автобусами и электричками. «Долгая и какая-то даже захватывающая поездка»: а что там захватывающего, проехал мимо гипермаркета, названного в честь геометрической фигуры, да через мост. «Долгая и странно прекрасная поездка», а что уж там прекрасного: сначала по одной из центральных улиц вдоль реки, мимо вокзала, потом по бесконечно длинной дороге мимо заросшей лесом темной пустоты…

«Наверняка поездка будет приятной, пусть даже и не особо интересной». Да.

«Как было не сесть в этот автобус». Никак.

Есть презумпция передвижения… типа того, что если энергия потрачена, то ведь не может быть, что зря. Идя вдоль и проезжая мимо, человек цепляет невидимые силовые линии, резонирует с подземными (это так, для крашеного словца; может, и не подземные они вовсе) энергиями. Природа этих линий-энергий неясна, конечно, и не слишком ясно, хорошо ли с ними соприкасаться, а тем более сливаться, но писатель — такая уж у него работа — готов рисковать.

Иногда, впрочем, он выламывается из ходьбы, сходит с автобуса, вываливается из скорости. Располагается на скамейке: во дворе, на улице или на железнодорожной платформе. Один раз в книжке мелькнет слово «прихлебывать». Возможно, что-то интересное герой прихлебывает, но совершенно на этом не акцентирует… так, может быть, двадцать грамм в час.

«Посидеть на вокзале, и как в детстве, встретить электричку, просто так, посмотреть, как вдали из темноты появляются светящиеся фары электрички, как электричка подходит к платформе и останавливается у платформы…»

«Просто сидеть, наслаждаясь железнодорожной тишиной и собственным сосредоточенным оцепенением…»

Во дворах, повторяю, тоже сидит, но на станции — оно архитипичнее. Идея пути, вечного обновления, все такое: а ты сидишь в середине, как штырь мироздания, и только галактики свистят у виска в замедленной съемке.

На окраине описываемого города герой находит место силы: точку тишины. Видно, как за мостом несутся машины-троллейбусы, и лыжня недалеко, вот по ней прошли мужчина и женщина, но обнаружен клочок земли, окутанный, как вьюгой, тишиной. И герой топчется по этой тишине, не слишком даже будучи озабочен вопросом, как половчее передать свои ощущения в прозе. Сообщает лишь, что слышен устойчивый однотонный гул.

Читатель, конечно, предполагается специальный. Имеющий страсть к медитациям в городских пространствах. Бывают описания экзотики научно-популярные, такие, что подробности жизни племени тумба-юмба как на ладони перед любознательным реципиентом. «Описание города» адресовано людям инфицированным, тем, кто и без Данилова знает, что при ходьбе желательно сворачивать лишь направо, а на лавочке на платформе можно впасть в сосредоточенное оцепенение, даже и не прихлебнув.

О секундах свысока

Театров и кинотеатров в описываемом городе герой Данилова не посещает, но дважды оказывается на футбольных матчах — на игре пердива, в котором представлена команда от нашего города, и на игре областного первенства (на таких соревнованиях автономных болельщиков вообще не бывает, только друзья и родственники игроков). Да и сразу, выбирая еще город, Данилов учитывал условие — чтобы была там команда по игровому виду спорта.

Мне кажется, я понимаю, в чем тут дело. Все эти турнирные таблицы (тем более низших дивизионов; подчеркивается, сколь глубок культурный слой), все эти голы-очки-секунды, рекорды: оно ведь что-то вроде Природы. Космического колеса.

Мы сидим у телевизора, прикидываем, на какое место поднимется наш клуб после сегодняшней победы. По желобу с завораживающим шуршанием проносятся бобслеисты (сравни у Данилова: «Приятный скрип и визг льда, приятные звуки соприкосновения шайбы с клюшками и бортами»), фигурист прокручивается в полете на полраза больше, чем предшественники, и его подвиг с хрустом проваливается в электронные каталоги, листы рекордов ежесекундно обновляются, как рейсы в аэропорту… и будут обновляться вечно. Я умру, а какой-нибудь новый Кержаков в этот день забьет сотый гол, и день этот останется в кондуите юного болельщика, как день сотого гола нового Кержакова, а не как день смерти писателя, который… Ну ясно.

Я не верю, что ты меня любишь

Это на расшатанном заборе. Когда-то давно покрашенном грязно-голубой краской. Справа, над унылым пустым местом, поросшим худосочными голыми деревцами, висит зеленая растяжка «Экспресс-замена масла».

Полукруглые бетонные фрагменты

Если попробовать прочесть «Описание города» как высказывание об обществе и — шире — о России, то довольно грустный получится результат.

«Народу мало. Взгляду не за что зацепиться, кроме элеватора»: это конкретный эпизод, но передает общее впечатление: народу мало. Тот, что есть, мерзнет на остановках и жмет сам себя в автобусах. На детской площадке группа уродливых полукруглых бетонных фрагментов. Вопрос к милиционеру на стадионе — где туалет? — а вон там в спорткомплексе — туда не пускают, там только для спортсменов — а как тогда? — идите в кустики. Бабуля на улице с весами берет по 50 копеек за взвесить человека, брала бы хоть по два рубля. Таксист рассказывает, что дочь прокурора сшибла женщину с трехлетней дочкой, малышка погибла на месте, дочери прокурора ничего не будет; это мы тоже понимаем, наслышаны и из других городов. «Еще масса каких-то мелких действий на грани бездействия».

Какие-то тени на площадях, пьяные посиделки, серая масса. Грязь, лужи, обшарпанные дома, обваливающиеся дома. Часто повторяющееся слово «уныние». Сцена на заброшенном аэродроме: две женщины идут по взлётно-посадочной полосе вдаль, удаляются, тают за горизонтом. Две другие женщины, продавщицы, беседуют: одна другой говорит, что получила отпускные — двенадцать тысяч рублей. Две-над-цать тысяч. Хватит не только на билет до Москвы и обратно. Хватит еще чебуреков поесть на Киевском вокзале. Выйти на пешеходный мост к Москва-реке… поглазеть на нее оцепенело.

Старый гусеничный трактор, обильно заляпанный грязью. Герой его зачем-то фотографирует. Мужики на соседней скамейке обсуждают пиво и водку, хотя что тут, казалось бы, обсуждать, предки уже все обсудили. Бомж просит денег, герой выгребает мелочь из кармана: «…вытряхивание ее в черную ладонь, так чтобы не коснуться черной ладони, но бомж специально поднимает руку, и происходит касание».

Чужой сон

Касание бомжа: вот к чему это все. Контакт с реальностью. Вообще она в дымке, в каком-то третьем зрении (хочется все время предположить, что герой Данилова употребляет какие-то хитрые препараты, но похоже, не употребляет), валандается где-то за пределами, проплывает за окном электрички.

Она похожа на чужую живопись, на сон, на старый документальный фильм (пленка сильно поцарапанная), на машинописную рукопись (третий экземпляр). Наблюдатель существует неизвестно где, откуда-то сваливается в город, из каких-то, наверное, столиц, из какой-то капсулы, с того этажа, на котором обитаем те Мы, что в силу каких-то ласковых обстоятельств можем жизнь прожить и ни разу руки бомжа не коснуться.

Строго говоря, можно было бы не искать в книжке отечественных смыслов. Описать ее как модель отношений художника и действительности вообще, всякого художника и всякой, любых широт, действительности. Творец всегда в бесцельной прогулке или в сосредоточенном оцепенении. Это такие псевдонимы башни из слоновой кости. Творец — если уж до конца идти — даже смерть близкого может интерпретировать как своевременный материал для новых эстетических переживаний.

Но живем-то мы тем не менее здесь. Грязи на улицах Москвы сильно меньше, чем в Перми, Свердловске и Петербурге, этот вопрос я изучил. Чем в Брянске (город, в который год наезживал Дмитрий Данилов, легко разъясняется по косвенным уликам). Но дело-то не только ведь в том, чтобы не хлюпало под ногами.

Какая бы, право, сладкая была жизнь… Следить за всем наши м концертом, за бомжами и милиционерами, за хоругвями и балаклавами, за минаретами и терактами, за пылью, засыпающей города, за упорной работой времени, доедающего империю, — следить со стороны, с балкона, в телевизор, через интернет… в общем, как следишь за футболом. Оставаясь вне, прячась в фигуру внеположенного наблюдателя, в длинную бессмысленную прогулку… ну да, в сосредоточенное оцепенение.

А ведь у кого-то это даже и получится.

P.S. Если соберетесь в Брянск, имейте в виду, что там есть в художественном музее Саврасов, Маковский, Клевер, Дейнека, Лентулов, Машков, Осмеркин и Фальк.

Досье

Дмитрий Данилов (1969, Москва) прозаик, участник литературных групп «Осумбез» (2002–2005) и «Киберпочвенники». Работал редактором и корреспондентом в корпоративной периодике. Переводился на английский, голландский и итальянский языки. Автор книг «Черный и зеленый» (2004, шорт-лист премии Андрея Белого), «Дом десять» (2006), романа «Горизонтальное положение» (2010), номинированного на премию «Национальный бестселлер», финалиста премии «Большая книга» и премии «НОС».