Индустриализация — это нечто очень абстрактное без обсуждения одного из ключевых ее компонентов, а именно — кадрового ресурса. Люди, а не углеводороды, являются на самом деле ключевым ресурсом для реальных преобразований.

Речь идет даже не о том, сколько инженеров и рабочих потребовалось бы для тех или иных сценариев развития. Гораздо важнее поставить вопрос о другом — о самих принципах, которые должны лежать в основе системы образования и рабочей мотивации, для того чтобы эти сценарии стали возможны. Потому что те принципы, по которым образование и отношение к труду перекроены в последние двадцать лет и которые продолжают активно пропагандироваться сегодня, — абсолютно антимодернизационные и антииндустриализационные. Более того, некие «западные образцы», к которым апеллируют люди, их защищающие, подвергаются резкой критике на самом же Западе. Наши же чиновники из Минобрнауки упорно цепляются за эти, по сути, отжившие и неэффективные, а для построения чего-то нового — вообще неприменимые идеи.

Общество технократов

Можно дискутировать, состоялось ли в развитых странах постиндустриальное общество, но роль «третьего сектора», сферы сервиса, технологических инноваций и информационных технологий там действительно велика. Формально это соответствует критериям постиндустриального, информационного общества. Основообразующий для современных государств средний класс — это «белые воротнички», интеллектуальные наемные пролетарии офисного труда. Главная сфера современной жизни в восприятии самих людей — информационная. Скорость обмена информацией и эволюция устройств ее обработки на наших глазах привели к качественному изменению образа жизни городского жителя. Мы уже привыкли мгновенно получать информацию, обмениваться ею, с трудом представляем жизнь без мобильных устройств, компьютеров и Интернета. Даже вой ны начинают и выигрывают на новостных полях телеэкранов и интернет-сайтов, независимо от реального положения дел на театр ах военных действий. Google, Facebook, YouTube — вот главные арены событий современности (а в реальности эти события и вообще могут не происходить). При этом развитые страны — пост индустриальные лидеры, и в первую очередь США, не избежали деиндустриализации, перенеся производства со своей территории в Юго-Восточную Азию — «мировую мастерскую» или к каким-нибудь другим «братьям меньшим» на сопредельные территории, например, из Западной Европы в Восточную. Туда, где есть более дешевые ресурсы и недорогая рабочая сила.

Что же при этом происходит с трудовыми ресурсами? Тот постиндустриализм, о котором писали в 60 и 70-е годы XX века, предполагал рост их качества. Вот что писал «отец-основатель» постиндустриализма Дэниэл Белл в журнале The Public Interest от 1967 года: «Постиндустриальное общество определяется как общество, в экономике которого приоритет перешел от преимущественного производства товаров к производству услуг, проведению исследований, организации системы образования и повышению качества жизни; в котором класс технических специалистов стал основной профессиональной группой и, что самое важное, в котором внедрение нововведений... во все большей степени стало зависеть от достижений теоретического знания... Постиндустриальное общество... предполагает возникновение нового класса, представители которого на политическом уровне выступают в качестве консультантов, экспертов или технократов». Нынешний финансовый капитализм тоже себя называет обществом, где все решают знания, — разве не являются знаниями маркетинг, менеджмент, финансовые, рекламные и PR-технологии? Но то ли это теоретическое знание, и те ли это «технократы», о которых писали в 60-е?

Можно предположить, что изначальный вариант постиндустриализма предполагал на практике как раз сверхиндустриализацию, когда все что можно будет заменено сверхумной техникой, людей для ее обслуживания будет нужно все меньше, и их можно будет высвободить для творческого интеллектуального труда и разнообразных сервисных сфер, причем в немалой степени этот интеллектуальный труд будет посвящен созданию еще более совершенных технологий.

Изнанка нового века

Но с постиндустриализмом реальность пошутила очень зло. Да, фасад информационного общества мы получили и вполне красивый. Энный процент населения не только в западных странах, но и у нас живет, жонглируя информационными потоками, смыслами, и картинками. Пиарщики, трейдеры, маркетологи, дизайнеры, консультанты — живое доказательство постиндустриальной реальности.

Но за этим фасадом мы получили вместо сверхиндустриализма новое средневековье. Каким представляли себе в 70-е годы, например, магазин будущего? Вместо кассира — какой-нибудь робот-автомат, который изобретали 100 инженеров и изготовил специальный сверхтехнологичный завод, вместо уборщицы — тоже какой-нибудь умный прибор, вместо охранника — система наблюдения и безопасности.

И так далее. Наивно? Может быть. Но в этой картине по крайней мере понятно, в какой именно «третий сектор» должны перераспределиться граждане и почему именно знания являются основой такой экономики. А еще в этой картинке нет полуграмотных грузчиков-гастарбайтеров, живущих в подвале, на кассе не сидит аналогичная «дешевая рабсила», а молодой и здоровый местный житель мужского пола не фланирует в форме охранника по торговому залу.

Между прочим, Белл писал и о том, что в социальной структуре постиндустриального общества классовое деление уступает место профессиональному и что в экономике увеличивается «неприбыльный» сектор, в том числе и объем государственных услуг в сферах образования, здоровья и благосостояния. Мы же наблюдаем обратную картину — общество становится все более жестко кастовым, а платное образование, здравоохранение и доступ к культуре окончательно закрепляют это разделение, закрывая социальные лифты. Вместо мотивации «неприбыльности» на первом месте стоит как раз прибыль как мерило всего.

Да и уменьшение доли товаров по сравнению с услугами означало в теории, как минимум, что фокус интересов общества смещается в нематериальную сторону — мы же вместо этого имеем общество потребления одноразовых вещей, то есть как раз количество материальных товаров вокруг нас только нарастает, при общем снижении их качества и срока службы, а «знаниями» являются разнообразные методики продвижения, рекламы, продажи и перепродажи этих навязываемых нам вещей-однодневок.

Подобно тому, как научно-техническая фантастика сдала позиции жанра, рисующего будущее, и таковым сегодня стал жанр фэнтези, так и постиндустриализм вместо идеальной мечты об обществе интеллектуальных творцов воплотился в форме феодальной ньюэйдж сказки — тут есть и свои полубоги-знаменитости, и серые кардиналы, и жадные до зрелищ и развлечений массы, которыми манипулируют с помощью информационной магии, а на периферии этого мира — там, куда уходят производства, — «гномики копают».

Образование как бизнес

Внутри этого формирующегося вокруг нас неофеодального общества оказалось востребованной вовсе не основанная на широких знаниях система образования, а система, а) воспитывающая узких специалистов, б) не дающая обучаемым ни целостной картины мира, ни привычки мыслить шире конкретных задач, в) лишенная каких бы то ни было моральных постулатов. «Мы тебя научим делать то, что поможет тебе заработать деньги, а остальное — никому не нужная лирика», — вот что говорит эта якобы жизненная и прагматическая система. Но работает (а точнее, работала) она для обслуживания той экономической модели, которая сейчас и ввергает всю мировую экономику в длительный кризис. И тут — какой сюрприз! — выясняется, что подготовленные по методике «гарвардских бизнес-кейсов» и прочих МВА граждане совершенно не способны придумать какую-то иную модель и вообще что-то принципиально новое. Потому что это только «доказавший свою неэффективность» социализм в лице советской школы и системы вузов «бессмысленно» учил всех и всему (и действительно, пал жертвой в том числе и той самой интеллигенции, которую бесплатно учили и сделали интеллектуальным классом), а эффективная система средств на ветер не бросает и благотворительностью по воспитанию человеков-творцов не занимается.

При этом одновременная деиндустриализация и падение престижа индустриальных профессий создали ситуацию, когда уже никакие потребности рынка не способны быстро восполнить возникшие дефициты. Ситуация с российским образованием, особенно профессионально-техническим, тот классический случай, когда «что имеем, не храним, потерявши — плачем». Только сейчас внятно заявлено о том, что новая индустриализация в России должна сформировать качественный спрос на человеческий капитал, на создание новых инжиниринговых и конструкторских центров, на разработки наших ученых, на интеллектуальный продукт университетской, отраслевой науки и, конечно, академической. Но ломать не строить. А ломали так долго, что многое утрачено. В первую очередь речь идет не о вузах и высшем образовании, а о подготовке квалифицированных «синих воротничков».

Предприятия испытывают такой дефицит рабочих с требуемой технической подготовкой, что уже начинают сами заниматься их обучением, так как система ПТУ и техникумов мало чем может им помочь. Здесь резонно вспомнить идеи сторонников дерегулирования. Вот двадцать лет не было масштабного спроса на обучение рабочим специальностям. А теперь он есть. Но никакие «руки рынка» не восстановят в одночасье утраченную образовательную инфраструктуру и кадры.

Знания или деньги?

Нам много лет говорят, что мы должны брать пример с лучших западных практик в области образования. Якобы основой всего должна быть окупаемость и бизнес-применимость. Вот, например, участник обсуждения с участием премьера Путина программы новой индустриализации на одном из бизнес-форумов, представлявший концерн «Ренова», предложил оценивать эффективность работы вузов не количеством научных публикаций или изобретений, а количеством стартапов, вышедших из данных учреждений. Он призвал российских студентов следовать примеру американских: «Изначально, делая дипломную работу, они мечтают на ней заработать денег и ее продать».

Тем более странно звучит эта идея на фоне тех стратегий, которые используют для своих «инкубаторов инноваций» крупнейшие мировые корпорации, — они часто финансируют весьма отдаленные от непосредственной практической реализации научные исследования, потому что это поле, которое действительно может неожиданно принести венчурные плоды, но вовсе необязательно прямо сейчас. Логика быстрой прибыли и мгновенной окупаемости в развитии серьезных технологий неприменима и вообще несовместима с какими-либо проектами долгосрочного инфраструктурного развития и преемственности работы технологических и инженерных школ.

То, что система образования должна отвечать интересам экономического развития государства, вполне очевидно. Как очевидно и то, что даже такие передовые «интересанты продать» пишут свои дипломы на базе некоммерческих научных исследований прошлых поколений. А вот что, кроме конъюнктуры, они оставят после себя?

Но именно этот принцип предлагается для целей индустриализации максимально усиливать в высшем образовании.

Рукопожатия, резюме и бонусы

На русский язык переведены десятки, если не сотни западных бизнес-книг, развивающих такие идеи. А теперь давайте почитаем другие книги, тоже западные, которые, правда, нам никто не переводит. Их авторы считают, что система «образование как бизнес» уничтожает американскую и европейскую традицию культуры и науки и массово штампует зашоренных беспринципных управленцев, и это создает проблемы вовсе не абстрактно моральные, а предельно практические. «Падающая набок» мировая экономика — прямой продукт их деятельности и результат системы образования, где все «мечтают заработать денег».

«Гарвард, Йель, Принстон, Стэнфорд, Оксфорд, Кембридж, Университет Торонто и Парижский институт политических исследований вместе с другими элитарными учебными заведениями, вместо того чтобы учить студентов думать и задавать вопросы, создают полчища менеджеров системы. Они строят обучение вокруг сиюминутных специализированных дисциплин, ограниченных ответов и ригидных структур, продуцирующих такие ответы», — пишет в своей, ставшей в США бестселлером, книге «Империя иллюзий» (Empire of illusion, 2009) известный американский публицист лауреат Пулитцеровской премии Крис Хеджес, который долгие годы был корреспондентом газеты «Нью-Йорк Таймс», а ныне ведет исследования в Национальном институте Нью-Йорка.

В частности, такой «ригидной структурой» является столь полюбившийся нашей отечественной системе экономического образования «бизнес-словарь». Как справедливо отмечает автор, выстраивание своего языка с терминологией типа «повышение эффективности» и «увеличение лояльности» позволяет вообще исключить из поля зрения моральные, культурные и политические вопросы. «Эта система удерживает от задавания неудобных вопросов и разрушает поиск общего блага».

Он приводит слова одного из выпускников Беркли: «Мы погружены в идею, что образование связано с тренировкой навыков и «успехом», определяемым финансово, а не с обучением критически мыслить и решать нестандартные задачи. Культура конкуренции и эффективности — с ее электронными гаджетами, высоким темпом жизни, карьерным ростом как стилем жизни, престижем и деньгами — совершенно отделяет слой этих так называемых лучших и ярких от обязательств перед обществом, экологией и демократическими идеалами. Где-то по дороге к свободному рынку Беркли забыл, что образование — это не навыки рукопожатий, обретения строчек в резюме и получения бонусов». А вот наш министр образования г-н Фурсенко и его группа поддержки из числа бизнесменов, предлагающих дипломникам думать только о зарабатывании денег, именно это все и считают идеалом.

В России поклонники подобных схем весьма преуспели — они уже воспитали поколение молодых менеджеров, мыслящих именно так. Какое благо, какая мораль, если есть бизнес-задачи?! Есть нечто, что оправдывает все, — любые варварские корпоративные порядки, любой обман, любые манипуляции. «Человеческие существа используются и отбрасываются так же легко, как использованные пакеты из-под фастфуда», — метко подмечает Хеджес.

Проблема в том, что те, к кому относятся, как к пыли под ногами, никакого энтузиазма в своей работе не проявляют, никакой лояльности ни к работодателю, ни к производимому продукту не испытывают, на какие бы духоподъемные «тимбилдинги» их не сгоняли. А то, что вызывает у людей реальный энтузиазм, — осмысленная работа, понимаемая как общее дело, и организационная культура, основанная на взаимном уважении и поддержке, — могут существовать только в системе, где вопросы морали и культуры не вынесены за скобки трудовых отношений, а как раз наоборот, тесно в них включены с учетом особенностей менталитета.

Культ силы — оправдание неравенства

Важной чертой такой системы труда и оправдывающей ее системы образования является вовсе не ее эффективность, а, в сущности, моральный нигилизм и садизм. О том, что именно корпоративная культура, а не абстрактные ущемления прав политической оппозиции — истинное лицо современного тоталитаризма, что за ней скрывается иерархия власти, а вовсе не оптимизация внутренней рабочей среды, мы уже писали (см. «Офисный тоталитаризм», «Однако», 2010, №39).

Закрепление социального расслоения «по праву сильного» происходит повсюду. Недавно один глянцевый журнал опубликовал интервью со стюардессой «Аэрофлота». Вот что она говорит: «Я года три назад заметила, что и наши стали относиться к тебе как к обслуге. Раньше не было такого. Вот рейс Москва — Лондон: один пассажир, уже и так пьяный, достает свою бутылку, хотя у нас сейчас запрещено свой алкоголь на борту распивать. Я ему говорю — он не слушает. Отбираю бутылку — он другую вынимает, начинает у меня из тележки все доставать и бросать. Смотрю: друг у него нормальный, не пьяный. Утихомирьте, говорю, пожалуйста, своего товарища. Он мне отвечает: «Ты обслуга, иди и работай». Это обидно до слез. Не знаю, с чем связана такая перемена в отношении к нам. Может, потому что разница между классами стала более заметна, и они ее хотят как можно чаще подчеркивать, что ли?»

Неприятно, но может, это банальное хамство? Ведь даже в формально бесклассовом обществе, где провозглашается равенство, профессор университета или директор завода вряд ли «равняет» с собой уборщицу или слесаря. Ключевой водораздел проходит именно тут — «не равняет», но все-таки считает человеком. В новой системе (которая в этом смысле, к сожалению, как раз ничем не нова) неравенство одного человека другому принципиально и закреплено, и это не разница в профессиональных достижениях, образовании, принадлежности к социальному слою.

Когда пассажир говорит стюардессе «Ты обслуга, иди и работай» или г-н Полонский посылает всех, у кого нет миллиарда, по известному анатомическому адресу — это совсем другое. Архаическое, кастовое «Мы люди первого сорта, а они — второго». Забавно, конечно, когда так себя ведут люди, у которых в прошлом вовсе не дворцы и дворяне до десятого колена, а все тот же советский паспорт, детство в панельной многоэтажке и хрусталь в серванте, как и у тех, кого они считают теперь своей обслугой. Интересно еще и то, что когда самопровозглашенные господа из этого new-high-class вдруг оказываются проигравшими в конфликте с более сильным противником, будь то отправленный банкиром Лебедевым в нокаут прямо в прямом эфире Полонский или вещающий из Лондона о тоталитарной российской власти Чичваркин, они вдруг начинают почему-то взывать к справедливости. Какой сюрприз: конкуренция и неравенство, оказывается, приятны только для победителей.

Кирпичик за кирпичиком вокруг нас формируется новое кастовое общество. И без всякого морализирования, кастовое общество даже функционально имеет проблему в том, что закрывает социальные лифты, а значит, лишает государство притока талантливых и умных. В России с таким социальным устройством никаких экономических прорывов не будет.

Развитие, а не самоубийство

Но даже если отвлечься от моральных оценок, подобная система «эффективного» образования просто не способна создавать новое. А без новых подходов и идей нельзя ничего ни модернизировать, ни индустриализировать. Ни выйти из кризиса. И г-н Фурсенко, вошедший в историю с уже бессмертной фразой о том, что недостатком советской системы образования была попытка формировать человека-творца, а сейчас задача заключается в том, чтобы взрастить квалифицированного потребителя, способного квалифицированно пользоваться результатами творчества других, не просто высказывает ошибочную и некомпетентную точку зрения. Он высказывает устаревшую точку зрения.

«Идеология образования осталась той же — мы должны готовить творцов. А нам необходимо прежде всего прививать культуру использования уже имеющихся наработок, следования имеющимся стандартам», — говорит наш министр. Проблема в том, что за время его работы министром наработки и стандарты даже того Запада, о котором он мечтает, мягко говоря, несколько изменились, а если уж по-простому, то на наших глазах «вылетают в трубу».

«Отрицание широкого гуманитарного образования позволило нашим элитам построить систему обучения и общество вокруг заранее известных ответов на заранее известные вопросы. Студентов учат структурам, генерирующим эти ответы, несмотря на то, что сами структуры входят в состояние коллапса. Их тренируют находить только те ответы, которые поддерживают существующую экономическую систему. Наши элиты не способны задавать широкие, универсальные вопросы, и не имеют ресурса для критического осмысления суровой экономической и политической реальности сегодняшнего дня», — говорит американский эксперт Хеджес, считающий такую систему шагом к «самоубийству Соединенных Штатов». Запад сегодня занят поиском новых, нестандартных решений, в том числе и в экономике. Воспитание людей, способных лишь воспроизводить чужое, — это самоубийство уже и для России. Хотя никто не отрицает необходимости действительно внимательно изучать лучшие иностранные практики и образцы. Можно варьировать число вузов, специальностей, количество студентов — с учетом отраслевых потребностей, интересов частного бизнеса, потребностей тех же иностранных инвесторов. Но в любом случае создание несырьевой экономики потребует восстановления именно той, «устаревшей» системы подготовки творцов. А она по определению основана на принципе равенства и может существовать только в обществе, ориентирующемся на парадигму всеобщего благосостояния и социальной справедливости.