Сергей Константинович попал в портретно-копийный цех по объявлению. Позвонил, ему сказали «приезжай, посмотрим». Посмотрели, что умеет делать, и приняли на работу. Никаких спецпроверок и спецдопусков — только сдавай вождей вовремя, а рисовать их можешь хоть дома. Что Сергей Константинович и делал, превратив свою комнату в мастерскую.

Вожди не только кормили тогда еще молодого художника, но и надежно защищали его от многих жизненных невзгод. Заглянул как-то участковый, но, увидев штук двадцать Лениных, глядящих на него с характерным прищуром, удалился от греха и больше не приходил.

В другой раз вломилась соседка по коммуналке:

— По какому праву, Сережа, вы превратили свою комнату в цех? Во всей квартире стоит этот ужасный запах… Ой, что это?

— Это моя работа, Циля Яковлевна. Вы имеете что-то против?

— Нет-нет, что вы!

Как-то вызвали в военкомат: надо ехать на сборы. «Не могу, — сказал Сергей, — праздник на носу, некому будет Ленина рисовать». Ладно, сказали в военкомате, тогда принеси портрет Устинова (тогда министра обороны. — Прим. «Однако»). Сергей и принес, обменяв у кого-то из коллег бракованного Устинова на бракованного же Ленина, которого попросили в детском саду, куда коллега устраивал ребенка.

Но вообще Сергей Константинович своим положением не злоупотреблял, в отличие от некоторых собратьев по цеху, развлекавшихся на полную катушку. Например, один старый портретист любил после пары стаканов пройти мимо постового и ласково спросить: «Ну что, сука рваная?» Милиционер, который не мог оставить пост, сообщал о хулигане коллегам, которые его задерживали, но, увидев, кто изображен на свернутых в рулон листах бумаги, тут же отпускали.

Этого художника не любили не только милиционеры, но и свои. Водился за ним грешок: портретист постукивал, хотя особого вреда этим никому не причинял. Разве что вызовет начальник портретнокопийного цеха кого-нибудь из провинившихся и грустно так скажет:

— А знаешь, что такой-то про тебя сказал? Не знаешь? Ну тогда иди в магазин.

Пили художники, как и положено творческим людям, много. Цех находился на Садовом кольце в районе Маяковки, во дворе, куда вела подворотня. Здесь же был общественный туалет, где почему-то любили выпивать ветераны, из которых поначалу цех почти полностью и состоял.

Портретно-копийное производство возникло сразу же после войны, а приказало долго жить в 1986-м, когда перестали быть нужны не только члены Политбюро, но даже и Ленин в исполнении художников-копиистов. Изображения лидеров новой России, висящие сейчас в чиновных кабинетах — это всего лишь фотографии.

А в те далекие годы существовал план: каждый художник должен был сдать портретов на 220 рублей в месяц — деньги для того времени очень даже неплохие. Но и они жалкие копейки по сравнению с заработками, бывшими при Сталине. Рассказывают, что тогда художники приходили за гонорарами с чемоданчиками, с которыми обычные люди ходили в баню — это были кошельки.

— А дело в том, — рассказывает Сергей Константинович, — что при Сталине не было никакого плана. Сколько Сталиных сделал, столько и купят. И, заметь, никто не говорил, что Сталин получился плохой, потому что плохим он быть не мог по определению. Это уже потом портреты стал утверждать худсовет — вот, где смеху было.

Худсовет — это такой орган, состоящий примерно из пяти авторитетных в масштабах цеха художников, которые все вместе собирались крайне редко. Кто заболел, кто еще не выздоровел, так что заседания проводили втроем, а то и вдвоем.

— Нет, что-то Ленин у тебя не похож…

— А ты что, его видел?

Ленина рисовали с раз и навсегда утвержденной фотографии — той, где он в галстуке в горошек. Фотографии членов Политбюро тоже утверждались где-то высоко и тоже на века — потому и на портретах выглядели словно замороженные.

За маленький портрет платили по шесть рублей, за большой — по восемь. Брежнев с министрами обороны шел на рубль дороже, потому что на выписывание наград и деталей маршальского мундира уходило больше времени. А когда Леонида Ильича награждали очередной звездой, то в цехе случался аврал: каждому из находящихся на складе портретов пририсовывали по звезде. Одна звезда — один рубль. Но все равно Сергей Константинович Брежнева не любил. Другое дело — Ленин.

— Когда смотришь на человека — неважно, живьем или на фотографии, — у тебя, естественно, складывается какое-то представление о его внутреннем мире. Только представление, понятное дело, поверхностное. Но стоит тебе начать писать его портрет, как человек начинает раскрываться, об этом тебе каждый художник скажет. Так вот, Брежнев, как и другие члены Политбюро, был мне неинтересен. Лица, в которых не за что зацепиться. Не люди, а оболочки, за ними — пустота. У них даже анатомическое строение лиц было скучным. Не лица, а одно место с ушами — ну ты меня понял. Исключение составлял, пожалуй, Пельше, у него было лицо, за которым чувствовалась личность. На его портретах специализировался один дед — ветеран войны, кроме него, с Пельше никто не работал. Этот дед был очень хорошим художником, его портреты не обычные копии, это самое настоящее творчество, без дураков. До сих пор не могу понять, почему ему это разрешали.

Ленина Сергей Константинович характеризует как средней руки авантюриста, работать с которым было нескучно, а порой даже и забавно. Стоило немного переработать… и Ильич начинал подмигивать с портретов. Художники даже прозвали его «моргунчиком» — видать, не одному Сергею Константиновичу подмигивал.

Забытая ныне троица Маркс — Энгельс — Ленин ласково называлась «тройничок», но ее Сергей Константинович рисовал только к 1 Мая и 7 Ноября. Советские праздники он вспоминает с особой теплотой: на оформлении фасадов художники зарабатывали совершенно фантастические деньги — 1000 и больше рублей в месяц. Типичный праздничный заказ — «тройничок с перекидом», что означает три классика на полотне такого размера, что расписывать его приходилось по частям.

Портретно-копийный цех давал хороший кусок хлеба примерно 100 художникам, снабжавшим портретами весь СССР. Но были при худфонде места намного круче, куда с улицы и по объявлению не брали, например комбинат монументального искусства, где трудились скульпторы и мозаичники, произведения которых до сих пор украшают просторы СНГ. Заказы здесь стоили баснословно дорого и распределялись за скромный по нынешним меркам откат в десять процентов.

Принято считать, что художники — натуры тонкие и в случае творческой неудовлетворенности могут запросто впасть в тяжелую депрессию. Гоген отрезал себе ухо, не будучи скованным требованиями худсовета. Интересно, что бы он сделал, если бы из года в год рисовал исключительно Ленина и членов Политбюро?

— Видишь ли, — задумчиво говорит Сергей Константинович, — среди нас попадались действительно талантливые люди. Многие из них что называется обленились и смирились. Ушей себе никто не резал, но на стакан садились плотно. Кто-то ушел, кого-то выгнали. Помню, был один парень, карикатурист от Бога. Ну не мог он с вождями работать: карикатура буквально перла из каждой его копии, отчего портреты становились еще смешнее.

Сергей Константинович ушел из цеха за год до его закрытия. Он до сих пор благодарен этой работе: вожди давали возможность зарабатывать и при этом работать для себя. Они же помогли вступить в Союз художников и создать шестилетний (работников цеха снабжали по высшему разряду) запас красок, кистей и прочих дефицитных тогда вещей.

Сейчас Сергей Константинович тоже пишет портреты, но изредка и только на заказ. А вообще он довольно известный художник, его работы продаются, они выставлялись в Манеже, на Кузнецком Мосту и даже где-то в Европе.

— Понимаешь, — сказал он на прощание, — когда ты имеешь все, но не благодаря тому, что тебе дано, а за счет каких-то внешних обстоятельств, то это плохо. Обстоятельства могут измениться, и ты останешься ни с чем. Гораздо лучше не иметь ничего, но крепко держаться за то, что тебе дано.

Сейчас Сергей Константинович живет в социальной гостинице для бездомных граждан, или, проще говоря, ночлежке для бомжей. Здесь же он и работает — в полной уверенности, что внешние обстоятельства обязательно изменятся. И непременно в лучшую сторону.