Снег — теплый, ворсистый. И узоры на решетках кованых, деревья — как будто вязаны белой шерстяной нитью.

Я приехал в Петербург ранним утром в субботу. На Финляндский вокзал. Где в кофе всегда перебарщивают корицы. А в букинистической лавке можно подолгу сидеть на подоконнике, листать подшивки советских журналов о путешествиях, водить в прострации пальцами по корешкам книг, вытаскивать наугад, впериваться в строчки. А тут к тому же повезло. Среди истрепанных томов, как в масть, попалось Евангелие от Иоанна. Синодальный перевод. Девятая и тринадцатая страница выдраны. Костер разжигали? Искурили? За пазухой носили, чтобы помнить? Бумага пахнет хорошо вымытыми деревенскими полами, на форзаце полуистлевшая карандашная запись: «Зина сволочь — 6 кусков».

Бешеная капель с крыш. По мосту через речку, еще усыпленную зимой, через ворота, где бабушки в плюшевых шубах, иду в Александро-Невскую лавру. После всенощной тихо. Только цепочки следов от одного архитектурного роскошества к другому. Сбоку под одной из арок то и дело со скрипом хлопает дверь. Люди бережно выносят что-то в пакетах под мышкой. Над дверью маленькая надпись: «Монастырский хлеб». И запах.

Вязы, как бубенцами, увешаны воробьями. Иногда они срываются, и снег с веток, подсвеченный солнцем, долго сыплется, разбиваясь над головой в пыль. Падает за шиворот. Улыбаясь как идиот, ежишься.

Собираясь в лавру, я намеренно почти ничего не читал о ней. Хотелось просто ходить, наблюдать, молиться и есть этот воздух.

Прямо перед Троицким собором — кладбище. Когда-то Казацкое, теперь называется Коммунистическая площадка. Ограды вдоль памятников преимущественно отсутствуют. Вглядываюсь в лица, рьяные, пацанские и — даже памятники передают — какие-то дурманно-лихие. Некоторые и прожили-то 18–20 лет. Всего намешано. Вот могила начальника Дороги жизни, капитана I ранга Михаила Нефедова. Вот — руководителя Дороги победы, проложенной на узком участке берега Ладожского озера сразу после прорыва блокады, Ивана Зубкова. На обоих надгробиях значится: «Погиб на боевом посту».

Меж могил фланирует дед с мопсом на поводке. Лицо у мопса сонное, противное, будто разбежался к забору за кошкой, но не смог ни перепрыгнуть, ни затормозить. Он попеременно поднимает ногу то у одного крестика, то у другого.

Разгребаю снег на скамейке, ставлю рюкзак. Как вдруг — мужик. Идет, весь лучась.

— Братан, подари семь рублей во славу Господа. Если больше дашь — ни капельки не обижусь.

Я вытаскиваю из куртки монетки с городами на оборотной стороне — Волгоград, Иркутск, Воронеж.

— Спаси бог, — подмигивает дядька. – Ты такой же, как и я. В небе нарезают круги тучи голубей. Окаемки их крыльев на просвет — сусальные, как купола. Через час сижу в чайной для паломников. Глазею на красоту, сооруженную умом, киркой и топором.

Какие-то обрывки фраз, разговоров.

— Не надо ни спешить вперед, ни уходить назад. Вглядывайся в то, что посылается Богом. Для чего оно?— вполголоса говорит какой-то священник даме.

— Да, батюшка, да. Иногда держусь, и все получается, а потом какая-то мелочь — и опять, посыпалось все, полетело в тартарары, — говорит женский голос.

— Ненавижу попов, — доносится от другого стола. — Овцы, овцы. Мы все на пути в геенну огненную… да кто спорит, — трындит своей спутнице рыжий чувак с косичкой в бороде.

— Да тихо ты, — шипит подружка, берет за запястье, перевязанное черным шнурком.

— А я, может, к нему за советом пришел. Но он уже себя к богам причислил. Сам. А он же такой, как и я. Системщик, блин.

Они недолго молчат. Рыжебородый оборачивается ко мне. — Вы не знаете, где тут туалет?

— За собором, — машу я, — там.

— Нет, я не хочу здесь. Давай у метро поищем, — шепчет барышня.

Паломники обвешиваются рюкзаками, выходят.

Брожу вдоль Черной речки, которая теперь Монастырка. За мостом, где она вытекает из Невы, буксиры покромсали льды. Под «быками» рыбак. Кидает в воду сетку, как лассо. Вместо корюшки пока только прошлогодняя листва и пустота.

Я сижу на просушенном берегу с космами желтой травы, читаю. «В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал», Евангелие от Иоанна (1. 10-11)

Перечисление идет без противопоставления, везде, «и», ни одного «но». Неужели вся цепочка событий — был в мире, мир возник и не принял — естественный порядок вещей? То, что должно было произойти? То, что входит в Замысел? «Пришел к своим, и свои Его не приняли». Комментарий без оценки. Без осуждения людей. Одно сожаление.

Благовещение. Мерзлые лужи и ветер. Разряженные, красивые казаки прогуливаются по периметру двора.

Утром благодарственная служба в Лазаревской усыпальнице, чуть позже служба в Троицком соборе, затем крестный ход до Благовещенской церкви, где вице-губернатор Петербурга Василий Кичеджи озвучил решение правительства города о передаче Благовещенской церкви лавре.

Когда-то именно эта церковь стала первым храмом города на Неве, вокруг которого позже вырос весь ансамбль монастыря.

Наместник Свято-Троицкой Александро-Невской лавры епископ Кронштадтский Назарий говорит:

— Все эти годы мы молились о том, чтобы Благовещенская церковь снова стала частью Александро-Невской лавры. Я призывал людей не устраивать митингов, а молиться, потому что сила молитвы неизмерима. И вот в Благовещение мы снова в этом убедились.

…Шесть часов подряд. Ноги ватные. Мысли шевелятся, как балконная занавеска, в слова не оформляются. Отрывки какие-то, слайды на экране. Хочется звонить родным, знакомым в разные города и говорить о любви к ним. Нет, не пьян, просто счастлив. От того, что живешь, что так много еще дорог впереди. И — скоро лето.

От Иоанна 4.35 «Возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве».

И сеющий радуется вместе со жнущим. Бог радуется вместе с нами. Разве это неудивительно? Мир создан для счастья и радости. Может ли Он радоваться без нас? И нужна ли Ему такая радость?

На мосту какой-то батюшка кормит голубей семечками. Я пытаюсь запечатлеть его.

— А какая у вас камера?

— «Никон».

— Тогда можно.

— А если б другая была?

— Прогнал бы, — щурится он от солнца. — Просто меня тоже Никон зовут.

Вечером обходим с провожатым макет Александро-Невской в ризнице. Масштаб 1:150. Какой-то полистирол, оргстекло, светодиоды, а ощущение, что живое. Видишь все это с высоты птичьего полета. Летишь. Щелкает тумблер и загораются фонари, люди такие крохотные, будто мухи.

На столе дежурного дымится чай.

В скором времени в ризнице откроется музей. Когда-то он существовал здесь. В древлехранилище имелись уникальные экспонаты. Дары, полученные не только от мирян, но и от архиереев, монашествующих, известных исторических персон, купцов и простых горожан. Это были приношения от Дарьи Михайловны Меншиковой, жены князя Александра Даниловича Меншикова, сподвижников Петра Великого Я.Ф. Долгорукого, А.В. Кикина. Самым древним памятником была шапка (корона) святого благоверного князя Александра Невского. Малиновый бархат с горностаем и крестом в навершии. Кресты и Евангелие XVII века, трость Петра I, выточенная его руками, с рукоятью из слоновой кости. Там же находилась и янтарная трость Екатерины II. 29 августа 1729 года настоятелю архимандриту Петру Смоличу была пожалована митра — одна из самых ценных в ризнице. Здесь с петровских времен хранились образа в золотых и серебряных окладах. Где теперь шпага графа Б.П. Шереметева, вещи, переданные лавре после гибели цесаревича Алексея, — святые мощи, складни, образ Успения, никто не знает. Тщательные поиски не дали результатов.

И все же с начала реставрации лавры здесь вновь собрана значительная коллекция, особая — нового времени. Личные вещи новомучеников. Тюремная дверь из «Крестов», в которую проходили тысячи новомученников и исповедников нашего времени. Вернулись домой из театральных собраний облачения с печатью Александро-Невской лавры.

Мы выходим на улицу. События праздничного дня перед глазами плывут, качаются, как поплавок после первой весенней рыбалки. Грустно и светло. В небе на глазах наливаются звезды — крупные, увесистые, сырые. И так хочется нарвать их, ходить, раздавать.

Следующим днем Геннадий Муравьев, правнук преподобного Серафима Вырицкого и основатель комитета имени святого устраивает мне небольшую экскурсию по лавре.

Редакция епархиального журнала в Митрополичьем корпусе, типография.

Оторопь берет, когда узнаешь, что печатня появилась тут в 1720 году. Ей по высочайшему указу Петра был передан стан с семью мастеровыми. Первой книгой было «Поучение еп. Феофана (Прокоповича) в день памяти св. Александра Невского». Затем «Букварь». Книги против раскольников, наставления, проповеди, ученые труды, переводы. Сейчас лавра издает духовной литературы в разы больше. Кроме того, а может быть, это и есть самое важное, руководитель издательства привлекает к работе инвалидов.

Мастерские — столярные, фарфоровые, ювелирные — только-только начинают обживаться в отреставрированных помещениях. Пахнет краской и стружкой.

Ювелир Сергей показывает мне фото своих удивительно тонких работ.

— Дыхание не мешает, когда делаете такое? — интересуюсь я. Он улыбается.

— С этим-то можно справиться. А вот сердце...

— Болит?

— Да нет. Ну, вот увидишь, кончиками пальцев почувствуешь, как это должно быть сделано. А сердце радуется, не унять. Увещеваешь про себя: вот, зараза, помедленнее, помедленнее.

Ходишь от корпуса к корпусу и вроде бы отлично себе представляешь, что да, лавра — это город в городе, история ее, как космы травы в ветреный день, переплетается с военной, политической, культурной, духовной историей Родины. Но едва коснешься какой-либо детали здесь и сейчас — накрывает, огорашивает. Один факт тянет за собой шлейф других, от масштаба и исторической значимости которых голова идет кругом, нападает жажда зарыться в бумаге, узнавать еще больше.

Под вечер идем с Геннадием Александровичем на Никольское кладбище.

Санкт-Петербург — единственный город в России, где по большей части удалось сохранить в городской черте кладбища с трехвековой историей. Подле лавры их три.

Мемориальные кладбища опекает Музей городской скульптуры.

Самое первое из них — Лазаревское, некрополь XVIII века — когда–то было самым привилегированным в империи. Для свершения там захоронений требовалось высочайшее разрешение. Традиция захоронения знатных особ восходит еще к петровской эпохе: в 1714 году в Лазаревской церкви была погребена сестра Петра царевна Наталья Алексеевна. До восшествия на престол императора Павла I в монастыре покоился прах его отца Петра III.

Некрополь мастеров искусств — Тихвинское кладбище, было основано в 1823 году. В годы советской власти оно было почти уничтожено. В 40-е годы XX века там осуществлялись перезахоронения выдающихся артистов, художников, скульпторов, композиторов. Тут легли Достоевский, Чайковский, Даргомыжский, в наше время — Товстоногов.

Никольское кладбище самое позднее по времени заложения — 1861 год.

Здесь упокоились герой Порт-Артура генерал Кондратенко, писатели Гончаров и Мамин-Сибиряк, издатель Суворин, художник Маковский. Здесь же хоронили первых русских авиаторов. Жертвам Первой мировой войны 1914–1918 годов была устроена братская могила на восточной стороне пруда. Она не сохранилась, и к началу XXI века кладбище пришло в запустение. Нашлось, где развернуться мародерам смерти, черным копателям. В 60-е годы при реконструкции Невской набережной и строительстве моста Александра Невского западная часть кладбища была сокращена. Не раз его намеревались превратить в городской парк, но сохранению способствовало погребение в 1978 году митрополита Никодима (Ротова). Кладбище начали восстанавливать. Очистили пруд. Завершается реставрация Никольской церкви, давшей кладбищу имя.

Буквы с гранитов окликают именами из учебников истории. Слева от главного входа могила Льва Гумилева. До недавнего времени там был обычный гранитный крест. А года три назад татарская диаспора установила здесь красивейший склеп. В 2005 году в Казани Льву Гумилеву воздвигли памятник с надписью «Русскому человеку, всю жизнь защищавшему татар от клеветы».

Склепы, склепы, замшелые, покосившиеся. Где-то вообще пустые ямы, заполняемые вешней водой.

В правом крыле (19-я дорожка) стоит часовня, зеленая краска на железных листах лупится, чуть тронешь — сыплется ошметками. На ошметках испещренные крохотными буквами просьбы, мольбы. Это склеп местночтимого святого Санкт-Петербургской епархии, блаженного и праведного Матвея Татомира. Мощи его с 1985 года обретаются возле алтаря храма Николая Чудотворца.

Матвей Татомир окончил духовную семинарию, учился в университете, а потом стал затворником. Царь Николай II, прослышав о его благих делах, посетил Матвея, когда тот подвизался в склепе на лаврском кладбище. «Как холодно-то здесь у тебя!» — сказал государь. «Я, Ваше Императорское Величество, поклончиками согреваюсь», — ответил подвижник. Царь пожаловал подвижнику квартиру на Ивановской улице в доме № 22. И день и ночь туда тянулись люди. После смерти в 1904 году Татомир стал являть людям еще большие чудеса. Кого-то излечивал по молитве, кого-то направлял. Склеп утопает в цветах, по углам рассованы записочки. Делаем круг. Аллея Кавалеров советского ордена Александра Невского, генералитет. Возвращаемся по тропке, где Галина Старовойтова...

— Я люблю здесь бродить, — говорит Геннадий Александрович.

С замком и ключами у ворот нас уже поджидает сторож. Разводит руками: порядок. Просовывает руки меж решеток и запирает сам себя.

Низкое солнце, длинные тени. Сторожу не хочется уходить. И нам тоже. Так и разговариваем через решетку ворот.

— Вообще-то я баллистическими ракетами занимался, — говорит. И я верю. Потому как разве что еще в Петербурге можно встретить настоящих поэтичных алкоголиков в коротких брюках, с одеколоном за пазухой, у которых так запросто оказываются докторские степени и рюкзак приключений за плечами.

— А здесь гораздо больше про жизнь понял, чем за сорок лет работы в КБ. Каждая смерть — вроде как проповедь — нам, живущим, близким, что всех позовет земля и что нужно каждый день чем-то светлым, добрым наполнять. Я вот сражаюсь с собой каждый день, откапываю в себе человека. Но стараться надо. Иначе зачем все? Вот в Евангелии читал, — он метнулся в сторожку, принес книгу с закладкой.

— «Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора, и тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь». Ночью сидишь и думаешь, неужели про меня, неужели и я из Его стада? Я, грешник? И верится и не верится. И вдруг как будто падает на тебя счастье, голос слышишь с неба, из травы, в тишине. И кажется, в душе есть еще глубина, ожидающая своего открытия.

Колумб открыл Америку, того не подозревая, и как же жалко выглядит человечество в его лице! Искал богатств — нашел материк. Господь всегда дает больше, чем мы предполагаем. Колумб главного не понял. Я Бога в себе каждый раз, как новую землю, открываю, что ты...

Другие материалы главной темы