Не всем, но большинству удовольствий в жизни я предпочитаю стопку-другую холодной водки под селедочку, отварную картошку и репчатый лук, окропленные постным маслом. К этой благодати хорош также правильный бородинский хлеб; водку же всенепременно надо употреблять не из рюмки, а из лафитника... Еще я люблю «ерофеич», изготовленный так, как описано у классиков: истолочь анис, мяту, померанцевые орешки, да залить очищенной не на каких-нибудь, а на березовых угольях водкой и на пару недель в деревенском доме поставить в подпечье. Ну и, само собой, жалую щи, гречневую кашу, вдохновенно квашеную с клюквой и яблоками капусту, томленое в глиняном горшке мясо, да кулебяки с разной начинкою, да квас, искусно настоянный на ягодах... Одним словом, я гастрономический патриот. Даже шовинист. И совершенно готов слиться в объятиях с помещиком Собакевичем, который, напомню, опрокидывая себе на тарелку огромный кусок «няни», то есть бараньего бока, начиненного мозгами, горошком и гречневой кашею, говорил: «Я лягушку есть не стану, мне ее хоть сахаром облепи...»

Тем печальнее осознавать, что при всем роскошестве русской кухни она не прижилась за пределами России, и русские рестораны не относятся к числу этнических заведений, всенепременных для любого современного города. Фланируешь эдак, что по Буэнос-Айресу, что по Сингапуру, — японских, китайских, итальянских, мексиканских, индийских и прочих чудес полно, но посреди всего этого разнообразного великолепия попадется разве что одна вывеска, и то сулящая не столько щи и уху, сколько vareniki and pampushki. Один раз я был зван на празднование масленицы в Лондоне; на южном берегу Темзы, против Тауэра, какие-то кавказские орлы разбили палатки, где за бешеные деньги предлагали традиционные (особенно для Широкой Масленицы) блюда русской кухни: shashlik, chebureki and kebab. В Улан-Баторе, столице недавней 16-й советской республики, имеется украинский ресторан, где гарны монхольски хлопцi подают крученики и горилку с вытребеньками — и это все, что напоминает о бывшем СССР, а самое модное заведение города — ирландский паб «Чингисхан». В Гонконге, в районе Сохо, среди аутентичных английских пабов затерялась смешная забегаловка «Казак» — опять же с горилкой и пампушками. Есть во всем мире считанные на пальцах одной руки эксклюзивные рестораны, где подают икру на раковых шейках, архиерейскую уху в серебряных поставцах в наперсток величиною и непременную свежую землянику к шампанскому, но речь не о них, равно как и не об иммигрантских шалманах с одинаковыми названиями типа «Красная площадь»…

Почему так? Я бы, признаться, — и я в этом желании не одинок — хотел и на чужбине проделать все то, что описано в первом абзаце. Я бы, коль вспомнил Гоголя, тоже желал там спросить телятины, сям — стерляжью уху с налимами; я бы не прочь, находясь вдалеке, повторить диалог Чичикова с хозяйкой постоялого двора: «Поросенок есть? — Есть. — С хреном и со сметаною? — С хреном и со сметаною. — Давай его сюда!!!» То есть я и рад бы в рай, но грехи не пускают, причем уж точно не мои грехи…

Мой друг и даже брат по гастрономическим привязанностям Михаил Леонтьев (кстати, виртуоз у плиты; ему бы ресторатором стать — ходил бы в миллионерах) серьезно полагает, что вся как есть русская кухня представляет собой виртуозно продуманную, широко развернутую подводочную закуску. Коли так, нераспространение ее по белу свету объясняется элементарно: достаточно взглянуть, как в барах Манхэттена местные яппи пьют вошедшую в моду водку «Столи» (то бишь «Столичную»): колотый лед, швепс, апельсиновый сок, 40 грамм водки, и все это пропускается через шейкер, Господи спаси и помилуй…

Вторая возможная причина — плохой маркетинг, следствием чего является отсутствие в мире моды на solianka, borscht, kholodets. Почему в любой точке планеты народ потребляет начос, суси, кунг-пао и равиоли так, что за ушами трещит, отдуваясь и цыкая зубом, а скоблянку, расстегаи и малиновую ракафию — нет? Нешто нашенское ихнего плоше?..

(Продолжение следует)